Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Вот так, за одну ночь и одну мёртвую вдову, всё переворачивается. Ещё вчера я была беглой покойницей, воровкой, самозванкой. Сегодня я свидетель короны. Теперь не Скейн тащит меня в суд. Наоборот: корона зовёт меня свидетельствовать против него.

Радоваться рано, и я это знаю прежде, чем успеваю обрадоваться. Пока показания Северины лежали у меня в подкладке, дорого стоили они. Теперь, когда корона назвала меня свидетелем, дорого стою я сама. Мёртвая Северина уже ничего не скажет. Мёртвая Талия — тоже. А Скейн умеет делать людей мёртвыми в запертых комнатах.

Он приходит за мной той же ночью.

Не сам, разумеется. Скейн не пачкает рук — на то у него люди. Их четверо, тихих, умелых, и приходят они не в дверь. Через крышу и окно, в тот глухой час, когда меняется городская стража. Я не сплю — я теперь сплю мало, — но первой отзывается не мой слух. Первой отзывается метка.

Она вспыхивает на запястье жаром, как тогда, в переходе, где меня ждал Виго. Жжёт так, что я вскрикиваю и просыпаюсь окончательно за миг до того, как чёрная тень отделяется от окна. Мой крик и её жар будят Дамиана за стеной в один и тот же удар сердца.

Дальше коротко и страшно. Он входит сквозь тонкую стену, не открывая двери, — ломает её плечом, — и в комнате делается светло от золота его глаз. Первого он встречает ещё в воздухе, у окна. Второго — у моей постели. Двое остальных не успевают ничего: против дракона в тесной комнате у человека с ножом нет ни единого счёта. Всё кончается прежде, чем прибегает разбуженная стража подворья.

Когда стихает, я сижу на полу, прижав к груди руку с меткой, которая всё ещё жжётся. Дамиан опускается рядом, берёт эту руку в свои. Метка гаснет под его пальцами — медленно, как уголь под водой.

— Она тебя предупредила, — говорит он тихо. — Метка. Она горит, когда тебе грозит смерть. И зовёт меня.

— Знаю. Второй раз уже. — Меня начинает колотить, теперь, когда всё позади и тело берёт своё. — Ваша милость. Один ушёл. Через крышу, в самом начале. Я видела.

Дамиан застывает.

— Ушёл, — повторяет он. — Значит, видел. Как ты вскрикнула прежде, чем они себя выдали. Как я вошёл сквозь стену в ту же секунду, без зова. — Он смотрит на метку, гаснущую под его ладонью. — Он видел, что нас с тобой связывает то, чего быть не должно. И расскажет тому, кто послал.

Так, Талия. Считай. У тебя есть корона, что зовёт тебя свидетелем, и есть срок до королевского суда. А у Скейна есть эта ночь, которую ты пережила, и человек, ушедший через крышу с тем, чего Скейн ещё не знал.

Тихий путь он потерял: в дело вошла корона. Короткий не вышел: тебя не достали ножом. Остаётся третий, и он страшнее обоих. Тот, на котором тебя не убивают.

Тот, на котором тебя забирают — чтобы через тебя забрать дракона.

Моли всех богов, Талия, чтобы человек с крыши бежал медленно. Потому что в тот час, когда Скейн поймёт, что ты истинная Дамиана Вардиса, он перестанет желать твоей смерти. Он захочет тебя живой. А это, ты уже чувствуешь, куда хуже.

Глава 26

Человек с крыши

Человека с крыши ищут три дня. Не находят.

Дамиан поднимает всех своих, посылает по трактам, платит за любой слух. Мессир Атрел, дознаватель, поднимает городскую стражу: беглый убийца — забота короны. Но человек ушёл чисто, как уходят те, кому за чистый уход платят вперёд. К третьему вечеру Дамиан возвращается ни с чем, и по тому, как он снимает перчатки — медленно, одну за другой, не глядя, — я понимаю: сам он думает то же, что и я.

— Он уже на Медных Трактах, — говорю я. — У Скейна.

— Да. — Дамиан бросает перчатки на стол. — И рассказал всё, что видел.

Мы не произносим вслух, что именно он видел. Незачем. Метка на моём запястье под рукавом теплеет сама собой, стоит Дамиану войти в комнату, и это теперь не тайна для нас двоих — только для остального мира. Пока для остального мира.

Атрел приходит на четвёртый день, и приходит хмурый.

Он раскладывает на нашем столе бумаги — не свои, чужие, снятые списки. Я узнаю почерк канцелярии, ровный, казённый.

— Королевский суд назначен, — говорит он без предисловий. — Через двенадцать дней. Его величество будет присутствовать лично: убийство в его тюрьме он воспринял как пощёчину, и правильно сделал. Вы, госпожа Хартвуд, — главный свидетель обвинения. От вас зависит, ляжет ли на дом Скейнов заказ трёх смертей или всё рассыплется в слово против имени.

— Двенадцать дней, — повторяю я.

— Двенадцать дней, за которые лорд Скейн должен сделать так, чтобы вы не дошли до скамьи свидетеля. — Атрел смотрит на меня прямо. — Я не буду вам лгать. Уберечь вас на двенадцать дней в этом городе трудно. Он уже показал, что достаёт из-за запертых дверей. А теперь у него не осталось тихого пути: и Гильдия, и подложные бумаги, и купленный суд — всё сорвалось. Ему остаётся одно. Вы.

— Я это знаю, мессир.

— Знаете. — Он собирает бумаги. — Тогда знайте и другое. Я приставил к вам своих людей вдобавок к людям лорда Вардиса. Не из доброты. Мёртвый свидетель мне бесполезен, а живой обрушит дом, который корона давно хотела обрушить да не имела чем. Двенадцать дней, госпожа Хартвуд. Доживите.

Он уходит. Я гляжу ему вслед и складываю: двенадцать дней я нужна короне живой, а Скейну — мёртвой или у себя. Двое сильных тянут меня в разные стороны, и я между ними, как спорный воз соли посреди дороги. Знакомое место. Я на нём выросла.

На пятую ночь я не сплю. Сижу у окна, как привыкла, и караулю — не рассвет, метку. Она молчит. Двор внизу полон людей Атрела и людей Дамиана, и это хорошо, но людей у Скейна больше, и это плохо.

Дамиан входит без стука. Он тоже не спит: за стеной я всю ночь слышу его шаги.

— Не там караулишь, — говорит он,