Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

На малость. — Скейн улыбается, и улыбка у него почти добрая. — На бумагу, что лежит у вас в подкладке. На письмо со знаком, на расписку из Обители, на показания покойной вдовы — на всё, что вы намерены предъявить королевскому суду через семь дней. Отдайте мне это и забирайте старика, книги, езжайте с миром. Никто вас не тронет, слово Скейна.

Вот он, торг, ради которого всё и затевалось. Не капкан на ножах, а обмен. Он умён, я всегда это знала, но только теперь вижу насколько: он не собирался резать меня в подвале, он собирался меня купить, как купил всех прочих. Дать то, что мне дорого, за то, что опасно ему.

— А если не отдам, — говорю я.

— Тогда, боюсь, старик не доживёт до утра. — Он произносит это тем же ровным, вежливым тоном, каким предлагал вино. — И книги сгорят. И вы уедете с вашей королевской бумагой да половиной доказательств навстречу суду, который без второй половины рассыплется. Я предлагаю вам честную сделку, госпожа Хартвуд, и вы, купеческая дочь, должны бы её оценить. Синица в руке — живой старик и целые книги — против призрачной надежды свалить меня в суде, где у меня, поверьте, ещё остались друзья.

Я стою, гляжу на два нетронутых кубка и складываю — быстро, так быстро, как не складывала ещё никогда. Потому что он прав в одном, и это опасно: старик и книги здесь, живые и целые, у него в руке, а суд за семь дней и за сотню вёрст, и вправду может рассыпаться. Но одного он не знает. Он торгуется со мной так, будто у меня на руках только то, что зашито в подкладку, а у меня на руках весь его дом, полный непрочитанных книг, и королевская бумага, что дала мне право эти книги требовать.

— Хорошая сделка, лорд Скейн, — говорю я наконец. — Только неполная. Вы предлагаете мне обменять доказательства на старика, а я приехала не менять. Я приехала забрать. И то, и другое. По этой вот бумаге.

Улыбка сходит с его лица. Впервые.

— Вы не поняли, госпожа Хартвуд, — говорит он тихо. — Здесь моя земля. Ваша бумага стоит ровно столько, сколько я решу ей отмерить.

— Здесь ваша земля, — соглашаюсь я. — А в семи днях пути королевский суд, где вас ждёт его величество. И вопрос у вас, лорд Скейн, простой, купеческий: что дешевле. Отдать мне старика и книги по закону, оставшись перед короной чистым хотя бы с виду, — или убить нас всех вместе с королевскими приставами на своей земле и явиться на суд уже не соседом, что перебивал откупа, а мятежником, что поднял руку на волю короля. Считайте, лорд Скейн. Вы это умеете. На это я и рассчитываю.

Глава 29

Чужие книги

Скейн считает долго.

Я вижу это по его лицу, гладкому и спокойному, за которым идёт та же работа, что всегда идёт у меня. Он взвешивает: старика и книги против короны и мятежа, синицу в руке против журавля на плахе. В этом счёте он не привык проигрывать, но дураком никогда не был, а только дурак сейчас и мог бы приказать зарезать нас при королевских приставах.

— Забавно, — говорит он наконец, и голос ровный, будто ничего не сдвинулось. — Я оплатил вашу смерть, а вы явились ко мне домой читать мне мораль о выгоде. Ваш отец гордился бы. — Он поднимается. — Хорошо. По вашей бумаге. Забирайте старика, забирайте книги. Я не стану марать имя мятежом за неделю до суда, вы верно рассчитали, это слишком дорого. Но не думайте, госпожа Хартвуд, что вы выиграли. Вы лишь перенесли свой проигрыш на семь дней вперёд, в зал, где я сильнее.

Он кивает управителю, и Юста приводят. Старик держится, хоть и бледен, хоть и трясутся руки сильнее прежнего; увидев меня, он вскидывается, хочет что-то сказать, но я коротко качаю головой — молчи. Рядом кладут на стол его книги, те самые, потёртые, с рыжими корешками. Целые. Приставы описывают их по форме, лист за листом, а Скейн смотрит на это с лёгкой усмешкой человека, что отдаёт мелочь, лишь бы сохранить главное.

Он думает, что отдаёт мелочь. В этом его ошибка.

— Благодарю, лорд Скейн, — говорю я, когда опись закончена. — И раз уж мы действуем по бумаге, а бумага велит изъять улики по делу, — я разворачиваю предписание на той строке, что вписала не зря, — я обязана осмотреть и прочие книги вашего дома. На предмет тех самых откупов, что значатся в деле. Приставы подтвердят: предписание короны даёт мне это право на землях ответчика.

Тишина в зале делается другой.

— Что, — очень тихо говорит Скейн.

— Ваши счётные книги, лорд Скейн. Приходные, расходные, откупные. — Я не повышаю голоса, говорю так же ровно, как он сам говорил мне про вино. — Дело о трёх смертях тянет за собой дело о деньгах: чем платили Северине, чем платили доносчику, откуда шли деньги через контору Кальбеков. Корона велит проследить эти деньги до истока, а исток здесь, в ваших книгах. Я приехала не только за стариком, лорд Скейн. Я приехала прочесть ваш дом.

Скейн смотрит на меня, и я впервые вижу в его светлых глазах не вежливое любопытство, а ярость — холодную, безмолвную, ту самую, что я знаю по себе и по Дамиану. Он понял. Понял, что старика и книги я вырвала у него не как добычу, а как ключ, и что дверь, которую он сам открыл, заманивая меня в дом, я теперь не дам ему закрыть.

— Вон отсюда, — говорит он. Голос не дрогнул, но костяшки на трости побелели. — Старика и книги я отдал, больше вы в моём доме не получите ничего, бумага там или не бумага. Пробуйте — и я, так и быть, заплачу за мятеж. Возможно, оно того стоит.

И вот тут вступает Дамиан.

Он молчал всё это время, стоял у меня за плечом тенью, и Скейн, увлечённый торгом со мной, почти забыл о нём. Напрасно забыл. Дамиан делает шаг вперёд, и в зале разом холодает, свечи припадают к фитилям, а по краю кубков затягивается тонкая ледяная корка.

— Заплатишь за мятеж, — повторяет Дамиан негромко. — Что ж. Тогда