Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— А если не поеду? — Я стою напротив, и между нами стол, заваленный тем, что у меня осталось. — Через семь дней я войду в королевский суд свидетелем обвинения. С письмом, с распиской, с показаниями Северины. И без настоящих книг и без того, кто их заверит. Знаете, что сделает защита Скейна? То же, что он сделал в прошлый раз. Спросит: а где книги, о которых вы говорите? А где приказчик, что их вёл? И я скажу: их увезли. А мне ответят: удобно. Опять у обвиняемой всё сгорело, всё пропало, все свидетели мертвы или исчезли. И суд рассыплется. Он не прячет старика от суда, ваша милость. Он вырывает его из суда — так, чтобы я осталась с голым словом.

Дамиан молчит. Он знает, что я права, и оттого молчание тяжелее спора.

— Тогда поеду я, — говорит он. — С моими людьми. Отобью старика, привезу книги. А ты останешься здесь, под охраной Атрела.

— И оставите меня одну в городе, где Скейн только что показал, что достаёт из-за любой двери? — Я качаю головой. — Он ждёт, что мы разделимся. Порознь мы вдвое слабее. Вы полетите на восток за стариком — а он тихо возьмёт меня здесь, пока вас нет. Или наоборот. Он всю игру строит на том, чтобы развести нас по разным концам и снять поодиночке. Мы не разделимся, ваша милость. Ни за старика, ни за что.

— Значит, едем оба. Прямо в его руки.

— Значит, едем оба. — Я выдерживаю его взгляд. — Только не в руки. Он ждёт, что мы бросимся спасать старика сломя голову, чувством, не счётом. Дракон, потерявший разум от метки, и девчонка, потерявшая разум от вины. Двое, что бегут в капкан, потому что не могут иначе. Вот кого он ждёт. Давайте приедем не теми.

Дамиан смотрит на меня долго.

— Говори.

Мы выезжаем ночью, тихо, и выезжаем не одни.

Я иду к Атрелу прежде, чем к лошадям. Бужу его, выкладываю всё: Юста увезли, книги увезли, свидетель и доказательства короны — на землях Скейна, за Медными Трактами. И говорю то, ради чего пришла.

— Мессир. Похищен свидетель королевского суда. Вместе с уликами по делу, которое ведёт корона. Не мой свидетель — ваш. Не мои улики — короны. Их держит на своей земле человек, которого его величество через семь дней будет судить. — Я даю этому улечься. — Вы сказали, живой свидетель обрушит дом Скейна. Так вот, ваш живой свидетель едет на восток вызволять другого вашего свидетеля. И я прошу корону не запирать меня в городе, а дать мне бумагу. Королевское предписание: изъять похищенного и улики с земель Скейна и доставить в суд. С правом требовать помощи местной стражи.

Атрел слушает, и в холодных его глазах медленно проступает то, чего я и добивалась, — интерес игрока, которому сдали хорошую карту.

— Вы понимаете, что это значит, — говорит он. — С такой бумагой вы въезжаете на земли Скейна не как беглянка, которую он вправе схватить, а как рука короны. Тронет вас — тронет корону. Ему придётся выбирать: отдать старика и книги по закону или поднять руку на королевское предписание за семь дней до того, как он предстанет перед королём.

— Именно, мессир. Я не еду отбивать старика силой. Силой у Скейна на его земле не отбить, у него там войско, а у нас горстка. Я еду забрать его по закону. Превратить его же капкан в его же ловушку. Он тащит меня на свою землю, чтобы там со мной покончить без свидетелей. А я приеду туда рукой короны, при свидетелях, которых он сам же побоится тронуть.

Атрел долго молчит. Потом встаёт, идёт к столу и начинает писать.

— Я дам вам предписание, — говорит он, не поднимая головы. — И дам своих людей в приставы, чтобы всё было по форме: не набег дракона, а исполнение королевской воли. — Он ставит печать, дует на воск. — Но знайте, госпожа Хартвуд. Бумага защищает вас ровно до тех пор, пока Скейн решает по-умному. Если он решит, что убить вас всех и объявить набегом дешевле, чем отдать старика, — бумага вас не спасёт. Она лишь поднимет цену, которую ему придётся заплатить. Вы ставите на то, что он не захочет платить так дорого за семь дней до суда.

— Я всю жизнь ставлю на то, что человек считает свою выгоду, мессир. — Я беру предписание, ещё тёплое от воска. — Скейн считает лучше многих. На это и весь расчёт.

К лошадям Дамиан приходит уже другим. Он выслушал план во второй раз, из уст Атрела, при печати и приставах, и то, что от меня он принял с трудом, от короны принимает как оружие.

— Ты превратила спасение в тяжбу, — говорит он, подсаживая меня в седло. — Он тащил тебя на бойню. А ты едешь на бойню судьёй.

— Я еду туда, куда он весь год не пускал меня ни под каким видом, — говорю я. — На свою землю он не звал никого, кто умеет читать книги. А теперь сам меня туда тащит. Знаете, что я там найду, ваша милость, кроме Юста? Его книги. Его настоящие, а не показные. Тот, кто прячет чужого свидетеля у себя дома, держит дома и собственные грехи. Он выманивает меня на счётный двор своего дома и думает, что ведёт рыбу на крючок. А ведёт счетовода к своим книгам.

Дамиан застывает с рукой на моём стремени. Потом смеётся — коротко, впервые за много дней, и от этого смеха мне вдруг делается тепло.

— Скейн думает, что заманил тебя, — говорит он.

— А это я заманила себя к нему в дом, его же руками, с королевской бумагой в подкладке. — Я разбираю поводья. — Едем, ваша милость. У нас семь дней, похищенный свидетель и целый вражий дом непрочитанных книг впереди. Давно я так не ждала дороги.

Мы трогаем в темноте — двое драконов, горстка людей и приставы короны, — и поворачиваем на восток, к Медным Трактам, куда меня столько раз грозили увезти и куда я наконец еду сама.

Первые версты мы едем молча. Потом Дамиан