Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

и я перестану платить за мир. Двадцать лет ты валил мой дом пером, зная, что я не отвечу когтем, потому что за коготь король снимет с меня голову. Ты прятался за это, как за щит. — Он делает ещё шаг. — А теперь послушай, Валард. Тронешь королевских приставов — король снимет голову и с тебя. И тогда между нами не останется разницы: двое мятежных драконов, и всё старое, откупа, грамоты, суды, разом станет неважным. Останется только одно — кто из нас двоих встанет с земли, когда всё догорит. Хочешь проверить, кто? Я хочу. Двадцать лет хочу.

Двое драконов стоят друг против друга через длинный стол, и воздух между ними такой, что приставы жмутся к стенам, а управитель пятится к двери. Я стою между ними, у самой кромки этого холода и этого жара, и не двигаюсь, потому что теперь мой черёд считать за всех троих.

— Лорд Скейн, — говорю я в эту звенящую тишину, и оба дракона слышат меня, хоть я и не повышаю голоса. — Не доводите до того, чего он хочет. Ему нужен ваш коготь. Дайте коготь — и вы оба на плахе, а я на этом ничего не выиграю, кроме двух мёртвых драконов, а они мне ни к чему. Мне нужны ваши книги, а книги когтем не берут. — Я поворачиваюсь к нему всем телом. — Вот мой встречный торг, последний. Я не стану сегодня читать ваш дом, уберу бумагу, уеду со стариком и с тем, что мне отдано по описи. А вы за это отпустите нас с миром и все семь дней до суда не поднимете ни руки, ни пера. И встретимся в зале. Вы там сильны, вы сами сказали. Вот и проверим, чья сила крепче, ваша в зале или моя в книгах. По-честному, без когтя и без яда.

Скейн смотрит на меня долго. Он понимает, что я предлагаю ему выход, единственный, при котором он не теряет голову сегодня, и понимает, что предлагаю я его не из милости, а потому, что мне и вправду не нужны два мёртвых дракона. Мне нужен один живой — засуженный по закону, с отнятыми откупами, которые вернутся Вардису. Я не мщу ему. Я его разоряю. Ровно так, как он разорял других.

— Вы страшный человек, госпожа Хартвуд, — говорит он наконец, и в голосе его впервые слышится что-то похожее на уважение. — Страшнее любого дракона. Дракон убьёт и уйдёт, а вы сначала всё сосчитаете.

— Я купеческая дочь, лорд Скейн. Мы не убиваем. Мы взыскиваем.

Он опускается в кресло, долго выдыхает — и снова гладкое лицо, снова хозяин, что проиграл малое, лишь бы сберечь возможность отыграть большое.

— По рукам, — говорит он. — Семь дней. Забирайте старика и уезжайте. Встретимся в зале. — Он поднимает кубок, что простоял нетронутым весь разговор, и салютует мне одной. — За достойного противника. Давно у меня такого не было.

Мы уезжаем на рассвете. Юст едет между мной и Дамианом, кутаясь в чужой плащ, живой, а его настоящие книги, описанные приставами, лежат в седельной суме под королевской печатью. Замок Скейна оседает за спиной, светлый, богатый, полный непрочитанных книг, до которых я не добралась в этот раз.

— Ты могла его дожать, — говорит Дамиан тихо, когда тракт уводит нас в лес. — Там, с бумагой. Он ведь был готов заплатить за мятеж. Ещё немного — и он бы сорвался, и я бы…

— И вы бы сцепились когтями, и один из вас не встал бы, — заканчиваю я. — А второго казнил бы король. Я приехала не за этим, ваша милость. Мёртвый Скейн не вернёт мне ничего: ни отца, ни лавку, ни ваши откупа. А живой Скейн, засуженный в королевском зале, вернёт вам всё, что отнял. По грамоте, по закону, с процентами. — Я поправляю суму с книгами. — Убить его — это его способ. А я всю дорогу твержу вам одно: мы не бьём его коготь на коготь. Мы бьём его тем, чего у него нет. Терпением.

Дамиан долго молчит. Потом протягивает руку через седло и накрывает мою, ту, что лежит на суме с книгами.

— Семь дней, — говорит он.

— Семь дней, — соглашаюсь я. — А потом я прочту его вслух, при короле, от первой строки до последней.

Так, Талия. Ты въехала в самое сердце его силы, забрала своё и вышла живой, не пролив ни капли крови. Осталась малость: дожить до зала и не дать ему за эти семь дней придумать восьмой путь. Он ведь тоже сейчас едет и считает. И считает он хорошо.

Глава 30

Восьмой путь

Юст умирает на четвёртый день пути, за три дня до суда.

Не от яда. От сердца. Старику много лет, он трясся в седле неделю, пережил плен, ночь у Скейна, страх, и сердце не выдержало. Мы разбили лагерь на ночь у брошенной риги, он лёг к костру, пожаловался, что грудь давит, и к утру не проснулся. Я нахожу его на рассвете, уже холодного, с покойным лицом, какого при жизни у него не было ни разу за все эти недели.

Я сижу рядом на корточках и не могу встать. Не плачу — плакать я разучилась ещё в келье. Просто сижу и смотрю на старика, который тридцать лет честно вёл отцовские книги, спрятал их, сберёг, пронёс через плен и умер за три дня до того, как они бы сработали.

Дамиан опускается рядом. Молчит. Он уже понял, что это значит.

— Он был моим свидетелем, — говорю я наконец. Голос чужой. — Единственным, кто мог встать в зале и сказать: это книги дома Хартвудов, я вёл их своей рукой при Ансельме. Книги без него — просто бумага. Мёртвые чернила. Защита Скейна спросит: чьи это книги? кто подтвердит? А подтвердить некому. Юст унёс это с собой.

— У тебя есть Бранд. Поверитель.

— Бранд заверит подпись. Что печать на страницах его. Но он не скажет, что записи внутри — настоящие, а не выдуманные мной, потому что он их не вёл. Вёл Юст. — Я закрываю старику глаза, ладонью, как закрывала когда-то отцу. — Скейн не убивал его, ваша милость. Даже руки марать не пришлось. Дорога убила. А выходит так, будто по