Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Знаю. — Я отворачиваюсь от окна. — Оттого и не сплю. Думаю, каким.

— И?

— И выходит нехорошо, ваша милость. — Я растираю ладонями лицо. — Ножом меня в этом городе больше не взять, вы это доказали. Ядом? Я не ем и не пью того, чего не пробовал ваш человек. Огнём? Двор полон стражи. Он всё это уже пробовал, все тихие пути закрыты. Значит, следующий будет громкий. Тот, где не важно, сколько вокруг стражи. Тот, где меня просто увозят.

Дамиан долго молчит.

— Он не знает про метку наверняка, — говорит он наконец. — Только догадка человека с крыши.

— На такой догадке строят целые дома, ваша милость. Я всю жизнь на них строю. — Я смотрю на него. — Поставьте себя на его место. Вы годами валили дом Вардис по грамотам и почти свалили. И вдруг у дракона появляется купеческая дочь, которая читает ваши книги, ловит вашего крота, вытаскивает вас на королевский суд. Дракон возит её с собой, закрывает собой, ломает ради неё стены. А потом она вскрикивает за миг до удара, и он является без зова. Что вы подумаете?

— Что она ему дороже свидетельницы, — тихо говорит Дамиан.

— И что убить её — глупо. — Я киваю. — Потому что мёртвая свидетельница — это сорванный суд, не более. А живая истинная в руках врага — это дракон на цепи. Через меня он получит не тишину в суде. Он получит вас.

Дамиан встаёт и отходит к окну — туда, где только что сидела я. Стоит спиной, и по развороту плеч я вижу, чего ему стоит то, что он сейчас скажет.

— Тогда я увезу тебя. — Голос ровный, слишком ровный. — Сегодня. Тайно. Спрячу там, где ни Скейн, ни корона тебя не найдут, и сам буду стеречь. Пусть суд сорвётся. Пусть дом Скейна устоит ещё год. Живая ты дороже любого суда.

Вот оно. Впервые он говорит это вслух — то, что метка нашёптывает ему с первой ночи. Спрятать. Уберечь. Запереть в тепле и стеречь.

Я встаю и подхожу к нему сзади.

— Нет, ваша милость.

— Талия…

— Нет. — Я обхожу его, встаю между ним и окном, чтобы он смотрел на меня, а не в темноту. — Помните, о чём мы условились у костра? Ни владения, ни клетки. Вы хотите спрятать меня, как ваш отец прятал вашу мать. Из любви, из страха — неважно. Кончится тем же. Через год в тёплом тайнике будет сидеть тихая женщина, которая когда-то умела считать. Я лучше сяду в скамью свидетеля и рискну шеей, чем доживу свой век спасённой.

Он смотрит на меня сверху вниз, и в золоте его глаз мешаются ярость и что-то, чему я всё ещё боюсь давать имя.

— Ты понимаешь, что просишь меня отпустить тебя под нож. Зная, что метка не даст мне усидеть на месте. Что каждый раз, как тебе грозит смерть, она будет драть меня по живому.

— Понимаю. — Я не отвожу взгляда, хоть это и трудно. — И прошу не отпускать. Прошу стоять рядом. Разница огромная, ваша милость. Отпустить под нож и запереть от ножа — это два конца одной верёвки. А я прошу третье. Идти со мной к скамье свидетеля и держать. Не вместо меня. Рядом.

Он молчит долго. Потом делает то, чего я не жду: берёт мою руку — ту, с меткой, — подносит к губам и прижимается к запястью, к самому следу. Метка вспыхивает под его губами не болью — теплом, и это тепло растекается выше локтя, к сердцу, так, что у меня перехватывает дыхание.

— Рядом, — говорит он мне в запястье. — Хорошо. Рядом.

Мы стоим так дольше, чем нужно, у тёмного окна, и впервые за всё это время я не считаю. Ни дни до суда, ни людей во дворе, ни выходы. Просто стою, и его губы на моём запястье, и метка гудит между нами двумя, живая.

А потом внизу, во дворе, кричат.

Не так, как кричали в ту ночь, коротко и страшно. По-другому — растерянно, многими голосами разом. Мы отшатываемся друг от друга, Дамиан уже у окна, и по тому, как он застывает, я понимаю: случилось не с нами. Случилось с кем-то.

Во двор, шатаясь, входит человек. Один из тех, кого Атрел послал стеречь Юста у воскобоя Тмарика. Он держится за бок, и между пальцами у него черно.

— Старика взяли, — хрипит он, оседая на руки подбежавшей стражи. — Юста. И книги. Пришли под утро, много, тихо… мы не успели. Увезли на восток.

На восток. К Медным Трактам.

Так, Талия. Ты стерегла себя. Ты стерегла метку. А Скейн, не сумев взять тебя, взял то, без чего твои показания — половина. Старика, что заверит настоящие книги. И сами книги. Он не идёт на тебя в лоб. Он выдёргивает из-под тебя опоры, одну за другой, как выдёргивал их из-под Дамиана двадцать лет.

И теперь у тебя есть выбор, которого он от тебя и ждёт. Сидеть под охраной и прийти на суд с половиной доказательств. Или пойти за стариком туда, куда тебя весь этот год так старались не пустить. На восток. К нему.

Глава 27

На восток

Дамиан запрещает мне ехать.

— Это ровно то, чего он хочет, — говорит он, и говорит тихо, а тихий он страшнее крикливого. — Он взял старика не ради книг. Книги он мог сжечь на месте, как сжёг твою лавку. Он увёз его живым, на восток, к себе, чтобы выманить тебя. Старик — крючок. Ты — рыба. Я не дам тебе заглотить.

Крючок он насадил на совесть, и я это знаю точно, потому что перед тем, как прийти сюда спорить, я спустилась во двор к раненому и вытрясла из него всё, что он успел разглядеть.

Старика взяли не тихо. Тихо взять могли: усыпить стражу, вынести Юста и книги, поминай как звали. А они пришли шумно, с факелами, разбудив полулицы, и один, уходя, нарочно бросил раненому в лицо, чтобы тот запомнил и передал: «Скажи девчонке Хартвуд, старик у хозяина. Захочет — знает, где искать». Не ограбление. Приглашение. С обратным адресом.