Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Ловко, — говорит он тихо, мне одной. Вблизи голос ещё приятнее, и оттого хуже. — Право, ловко. Давно не встречал, чтобы бумагу читали так, как вы. Отец ваш был толковый купец. Вы, дитя, талантливее его. — Он склоняет голову набок, разглядывая меня, как разглядывают строку, в которой ищут ошибку. — Жаль. Я оплатил вашу смерть один раз и счёл дело закрытым. Хорошая работа не должна пропадать. Я не люблю незакрытых счетов, госпожа Хартвуд. И вы, я вижу, тоже. В этом мы схожи больше, чем вам хотелось бы.

Договорить он не успевает. Между нами оказывается Дамиан — молча, одним плечом, оттесняя меня себе за спину. Два дракона встают друг против друга в дверях королевского суда, и воздух между ними густеет так, что стражники пятятся сами собой.

— Вардис. — Скейн улыбается краем рта. — Прекрасно выглядите для человека, чей дом я хороню уже пятый год. И как трогательно вы печётесь о чужой купеческой дочери. Не много ли хлопот для простой свидетельницы?

Дамиан не отвечает. Но я вижу, чего ему стоит это молчание, и вижу, куда смотрит Скейн: не на него — на нас двоих. На то, как близко я стою за его плечом. На руку Дамиана, что легла поперёк, отгораживая меня. Он ищет. Прощупывает, как прощупывают стену, отыскивая, где кладка слабее.

Нас разводят. Скейн уходит первым, не оборачиваясь, постукивая тростью, ровный и спокойный, будто ничего не было.

А я стою за плечом Дамиана и складываю. Про метку Скейн ещё не знает — это я вижу по нему ясно. Но он увидел сегодня достаточно, чтобы начать искать, что связывает дракона Соляного Предела с мёртвой купеческой дочерью крепче, чем общее дело. До сегодняшнего дня он работал в тени — пером, ядом, чужими руками. Я вытащила его на свет при всей короне. А человек, у которого отняли тихий путь, идёт коротким.

Так, Талия. Ты замахнулась на самого крупного зверя в этом лесу и попала. Теперь считай, сколько у тебя времени, прежде чем он развернётся. И моли всех богов, чтобы он не додумался прежде срока, где именно ты теперь уязвима.

Глава 24

Разменная монета

Северина зовёт меня на другой день после суда.

Записку приносит служитель королевской тюрьмы, куда её увели прямо из зала: подлог доказан при всех, и до высокого разбирательства вдову держат под замком. На клочке дешёвой бумаги три слова, кривым, дрожащим почерком: «Приди. Прошу. Северина». Ни «дитя», ни «дочка», ни капли прежней ласки. Уже кое-что.

Дамиан против.

— Это ловушка. Или приманка. Она хочет выманить тебя из-под моей руки.

— Она под замком, ваша милость. Выманивать меня ей некуда. — Я складываю записку. — Женщина, что полгода назад торговала мной, как мешком соли, пишет мне «прошу». Так пишут, когда больше писать некому. Я хочу услышать, что она скажет.

Он едет со мной и ждёт в коридоре, со своими людьми: дальше меня не пускают. Свидание с глазу на глаз, так просила вдова.

Камера у Северины отдельная и не из худших — за деньги и под замком живут по-разному, а чужие деньги у неё ещё не все вышли. Но женщина, что поднимается мне навстречу с топчана, на прежнюю Северину не похожа. Платье измято, волосы не убраны, и лицо, которое она полжизни держала гладким и скорбным, обвисло и постарело за одну ночь на десять лет.

Мы смотрим друг на друга через тесную камеру. Я не сажусь. Она не предлагает.

— Пришла, — говорит она наконец. Голос сел. — Я думала, не придёшь.

— Что тебе нужно.

Она облизывает сухие губы.

— Мне нужно жить, Талия. — Просто, без обиняков, будто выкладывает товар на прилавок. — Меня повесят. За подлог, за твою «смерть», за всё. А если не повесят по суду, я не доживу до суда. Ты видела вчера, как он от меня отвернулся. Скейн. Я ему больше не нужна, а он не оставляет ненужных.

Я жду. Это я знаю и без неё.

— Ты пришла, — продолжает Северина, — значит, тебе что-то от меня надо. А мне надо от тебя. Значит, торг. Ты ведь любишь торг. Вся в отца.

— Не поминай отца.

Что-то в моём голосе. Она вскидывает на меня глаза и понимает: вот он, её товар. Единственный, что у неё остался.

— Хорошо, — говорю я, и говорю ровно, чего мне это стоит, знаю только я. — Торг. Но сначала не про тебя. Про отца. Ты его убила?

Она молчит.

— Говори, Северина. Ты хочешь, чтобы я просила за твою жизнь, — тогда говори правду, всю, с первого слова. Соврёшь хоть в одном — я встану и уйду, и ты останешься наедине со Скейном и палачом. Ты его убила?

Она садится на топчан, будто ноги не держат.

— Не своей рукой, — говорит тихо. — Отварами. Их привозил лекарь. Скейнов лекарь, тот самый, что после писал в Обители, кто когда «помер». Мэтр Фенн. Он сказал, от них человек угасает медленно, и никто не отличит от болезни. Я подливала. Каждый день, полгода. Твой отец таял, а я сидела рядом и держала его за руку.

Я стою у холодной стены. Кладу на неё ладонь, потому что иначе, кажется, не устою. Слушать это, глядя ей в лицо, я не могу, но и не слушать не могу тоже.

— Зачем.

— За долги. — Северина усмехается, страшно. — Мои. Первый муж оставил меня в яме, а Скейновы люди её выкупили и держали меня за горло, как держат всех. Отдай дом Хартвудов — и долг прощён. Не отдашь — пойдёшь по миру. Я выбрала дом. Твой отец мешал. Ты мешала. Мне сказали, чем убрать обоих, и дали чем. Я не спрашивала, кто велит. Такое не спрашивают. Но платили через контору Кальбеков, а за Кальбеками, ты сама теперь знаешь, кто.

Мэтр Фенн. Отвары. Кальбеков. Всё, что я собирала месяцами по крохам, эта женщина выкладывает мне за четверть часа — потому что ей больше нечего терять, кроме шеи.

— Вот мой торг, Северина. — Голос держу ровным. — Ты повторишь всё, что сейчас сказала, при свидетелях. Под запись. С именами: Фенн, Кальбеков, отвары, долги, кто платил. Подпишешь своей рукой. Сегодня, сейчас. И тогда на высоком суде я попрошу заменить тебе петлю изгнанием. Не помилование.