Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Складно шьёт обвинитель, — роняет король, ни к кому. — Складнее девицы. За складность я ему, поди, и плачу. — Он не улыбается, говоря это, и от того, что не улыбается, обвинитель делается серым.

— Ваше величество…

— Помолчи. — Тихо, без нажима, и обвинитель умолкает, будто ему заткнули рот ладонью. Король поворачивается ко мне. — Ты сказала: считать умеешь. Так считай при мне, вслух, до конца. Где кончается несчастье и начинается ремесло. Я, знаешь ли, тоже всю жизнь считаю. Только мне подсовывают чужие столбцы, а свой я разучился. Покажи свой.

— Девица Хартвуд. — Судья поворачивается ко мне. — Вам вменяют подлог и клевету. Что вы на это скажете?

— Ничего, ваша честь.

По залу проходит движение. Обвинитель осекается.

— Ничего? — переспрашивает судья.

— Про подлог — ничего. Я не буду о нём говорить. — Я выхожу к барьеру. — Я пришла говорить о другом. С дозволения его величества — о мёртвых.

Король чуть подаётся вперёд. Впервые за всё время в его тяжёлых глазах проступает интерес.

— Говорите, — роняет он, прежде чем судья успевает открыть рот.

И я поднимаю их.

— Четверо, ваше величество. — Я говорю ровно, не торопясь, как выкладывала бы приход и расход. — Ансельм Хартвуд, мой отец. Здоровый мужчина, шестидесяти лет, что ворочал мешки наравне с грузчиками. Женился — и через полгода истаял от хвори, какой отродясь не знал. Его поил отварами приезжий лекарь. Мэтр Фенн. Это первый.

Я загибаю палец. В зале очень тихо.

— Второй. Кресс, управляющий дома Вардис. Пойман на воровстве, заперт под стражей, назначен к дознанию наутро. Наутро найден мёртвым в запертой камере. Синий, с белой коркой на губах. Дознать его не успели: он мог назвать того, кто крал крупнее его. Не назвал.

Второй палец.

— Третья. Северина, вдова моего отца. Ваша узница, ваше величество. Накануне она дала показания — назвала имена, суммы, назвала лекаря Фенна и назвала того, кто за всё платил. Наутро найдена мёртвой в запертой камере вашей тюрьмы. Синяя, с белой коркой на губах. Ваш лекарь этой ночью вскрыл её тело. Яд оказался тот, что берут в казённой аптеке по особым делам, под замком и под записью.

Король перестаёт смотреть на меня. Смотрит на обвинителя — того, что назвал смерть Северины «обычной».

Я загибаю третий палец и поднимаю четвёртый.

— Четвёртый. Юст, приказчик моего отца, тридцать лет водивший его книги. Единственный, кто мог подтвердить в этом зале, что мои книги настоящие. Три дня назад его увезли с земель лорда Скейна под королевской охраной. До суда он не доехал. Умер в дороге. Сам, от сердца. Никто его не травил. Его просто отпустили в дорогу, зная, что старик стар.

Я опускаю руку.

— Четыре смерти, ваше величество. Разные годы. Разные места. Разные способы. Отвар, яд, дорога. И одно на всех. Всякий раз умирал тот, кто становился опасен одному человеку. И умирал ровно вовремя. Не раньше и не позже. За день до того, как заговорит.

Тишина в палате такая, что слышно, как оплывают свечи.

— Отчего же по одной? — спрашивает вдруг король, и вопрос этот острее, чем весь обвинитель. — Отчего не разом? Умный человек прибрал бы всех разом да и дело с концом.

— Оттого, ваше величество, что разом — это громко. — Я поворачиваюсь к нему. — Четыре трупа в один день — это заговор, за таким приходит корона. А один труп в год — это горе. За горем никто не приходит. Он не спешил, ваше величество. Он растянул четыре смерти на годы, как растягивают долг, чтобы платить по грошу и не привлекать глаза. И почти вышло. Не сошлось у него одно: все четверо мешали мне, одной. И я одна их всех похоронила. А тот, кто хоронит подряд, поневоле начинает считать, кого хоронит и почему.

Король молчит долго, глядя на свои тяжёлые руки, лежащие на подлокотниках.

— Это домыслы, — не выдерживает обвинитель. — Совпадения. Люди смертны, ваше величество, они умирают.

— Умирают, — соглашаюсь я, не поворачивая к нему головы, потому что говорю не ему, а королю. — Двое — совпадение. Трое — уже нехорошо. А четверо, ваше величество, что мрут по очереди, всякий перед тем, как открыть рот, — это не смертность. Это ремесло. Я купеческая дочь. Я всю жизнь смотрю, где кончаются случайности и начинается умысел. Они кончаются на третьем. Здесь их четыре.

Король долго молчит. Потом поднимает тяжёлую руку и роняет, глядя не на меня — на дальнюю стену, где сидит Скейн:

— Один труп в моей тюрьме — недосмотр. Я готов был поверить в недосмотр. Но девица считает вслух, и счёт мне не нравится. — Он опускает руку на подлокотник. — Пусть считает дальше. Я послушаю.

Скейн у дальней стены не двигается. Лицо у него всё то же, гладкое, спокойное. Но я стою достаточно близко и слежу достаточно пристально, чтобы увидеть: пальцы его на набалдашнике трости побелели.

Первый труп заговорил. Король услышал.

Осталось заставить говорить остальных — и не дать Скейну заткнуть их, как он затыкал живых.

Глава 33

Чем платят

Скейн просит слова, и король ему не отказывает.

Он встаёт неспешно, опираясь на трость, и я вижу, как по залу проходит то самое, что проходило в купеческом суде: этого человека здесь боятся, даже сидя выше него. Он кланяется королю ровно на положенную глубину, ни вершком ниже.

— Ваше величество. Я выслушал девицу с восхищением. — Голос ровный, приятный, будто он и вправду восхищён. — Она умна, не по сословию умна. Но ум её — ум сочинителя. Она взяла четыре разные смерти, случившиеся в разные годы, и связала их ниткой, которую спряла сама. Отца её сгубила хворь. Управляющего покарали за воровство свои же, на землях Вардиса, куда мне и дороги нет. Вдова… прискорбно, но в тюрьмах его величества, при всём почтении, травятся и без моего участия. А старик умер от старости в седле. Где здесь я, ваше величество? Нигде. Только в её словах.

Складно. Он разбирает мой ряд по косточке, и косточки поодиночке ломаются легко, я знала, что легко.

— Она назвала имя моего знака, — продолжает Скейн, — на клочке письма без подписи, добытом неведомо где. Она назвала контору