Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

Позвольте пример, — говорит он, и голос его делается мягче, доверительнее, тем самым, каким матушка Агнесса когда-то звала меня в тёплую комнату. — Вдова, ваша мачеха. Женщина неглупая, по-своему цепкая. Её держали за долг, за сына, за прошлое — за то, что ей было дорого. И покуда держали за дорогое, она делала всё, что велено. Так устроен всякий человек, госпожа Хартвуд. У каждого есть то, за что его можно взять. У скупца — деньги. У матери — дитя. У честного — доброе имя. Найди это — и человек твой, весь, до потрохов, и никакой ум его не спасёт. — Он отпивает вина. — Я всю жизнь ищу у людей это место. И, поверьте, нахожу.

— И какое же место вы ищете у меня, лорд Скейн? — спрашиваю я ровно, потому что уйти от вопроса нельзя, а встретить его в лоб иногда безопаснее.

— Вот это меня и занимает. — Он ставит кубок и складывает сухие пальцы. — С вами не сходится, госпожа Хартвуд. Деньги вам не дороги: вы рискуете ими легко. Доброе имя? Вы сами вываляли его в грязи, выйдя обвиняемой на люди. Жизнь? Вы клали её на стол трижды на моей памяти и ни разу не дрогнули. — Он подаётся вперёд. — Человек, у которого нет уязвимого места, невозможен. Такого не бывает. Значит, оно у вас есть, и оно так велико, что рядом с ним и деньги, и имя, и собственная шкура — мелочь, которой не жаль. Я редко чего-то не вижу, госпожа Хартвуд. А вашего места пока не вижу. И это, признаться, не даёт мне покоя.

Он не сводит с меня глаз, произнося это. И я знаю: он лжёт. Он уже видит. Он произносит «не вижу» ровно затем, чтобы я расслабилась и выдала себя облегчением. Старый приём. Я сама так торговалась сотню раз.

— Что ж. — Он поднимается, показывая, что ужин окончен. — Благодарю, что пришли. Признаться, я рад, что мы поговорили по-соседски, прежде чем корона нас рассудит. Кто знает, госпожа Хартвуд, как оно ещё обернётся. Дознание — вещь долгая. А жизнь коротка и полна случайностей, вы сами мне это так красиво доказали. Четырьмя, если не ошибаюсь.

Мы выходим в ночь. Люди Атрела смыкаются вокруг, факелы, лошади. Всё прошло гладко. Ни яда, ни ножа, вежливый ужин и вежливое прощание.

И оттого мне страшнее, чем было бы от ножа.

— Он понял, — говорю я тихо, когда дом Скейна остаётся позади. — Не наверняка. Но понял. Он весь ужин смотрел не на меня одну. Он смотрел, как вы на меня смотрите, ваша милость. И увидел достаточно.

Дамиан молчит, глядя в темноту тракта.

— Значит, ужин был не проверкой, — говорит он наконец, и голос глухой. — Проверку он прошёл в первую минуту, как мы вошли и сели рядом. Всё остальное — чтобы мы успокоились. Чтобы поверили, что он только щупает.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах, в темноте, стоит золото.

— Он уже всё решил, Талия. Ужин был прощанием.

Так, Талия. Считай быстро. Он звал не мириться и не проверять. Он звал посмотреть на тебя в последний раз перед тем, как забрать. Тихий путь у него отняли. Короткий — с ножом — он для тебя уже не выбирает, ты видела его глаза, в них не было смерти. В них было другое.

Он выбрал третий. Тот, где тебя не убивают.

Спи вполглаза, Талия. Если вообще заснёшь.

Глава 35

Третий путь

Они приходят не ночью.

Я всю ночь жду ночи — сижу одетая, при свече, с ножом для бечёвки под рукой, и метка на запястье молчит, и оттого только страшнее. Дамиан за стеной не спит тоже. Люди Атрела во дворе, люди Дамиана на лестнице. Ночь проходит пустой. Светает. Я почти смеюсь над собой: перепугалась вежливого ужина.

Они приходят днём. При свете. Открыто.

Во двор въезжают всадники в цветах — не Скейна, королевских. С бумагой, с печатью, всё по форме. Старший спрашивает госпожу Хартвуд. Люди Атрела выходят навстречу, читают бумагу, и я вижу с крыльца, как старший над охраной хмурится, но отступает. Бумага в порядке. Бумага королевская.

— Госпожа Хартвуд. — Всадник кланяется мне с седла. — По воле его величества вам надлежит немедля явиться в канцелярию дознания. Мессир Атрел вызывает вас для дачи новых показаний по делу Скейна. Извольте следовать за нами.

Я гляжу на бумагу. Печать королевская, настоящая, не отличить. Почерк канцелярский. Всё как положено.

И всё во мне холодеет, потому что это слишком гладко.

— Где мессир Атрел, — спрашиваю я. — Отчего он не прислал своего человека, которого я знаю в лицо?

— Мессир в канцелярии, госпожа. Он и объяснит. Наше дело доставить.

Дамиан выходит на крыльцо рядом со мной. Он тоже смотрит на бумагу, и я вижу по его лицу: он чует то же, что и я.

— Я еду с ней, — говорит он.

— Вызвана госпожа Хартвуд, ваша милость, — вежливо отвечает всадник. — Про вас в предписании ни слова. А в канцелярию дознания без вызова не пускают даже лордов. Вы это знаете.

Знаем. Оба знаем, что это правда. Свидетеля вызывают одного, лорду в канцелярии делать нечего, всё по закону, комар носа не подточит. Ровно как всё у Скейна.

— Тогда мои люди, — говорит Дамиан.

— Двое, не больше. Канцелярия не постоялый двор.

Всё гладко. Всё в рамках. И оттого я уже знаю.

— Ваша милость, — говорю я тихо, так, чтобы слышал только он. — Это он. Не знаю как, но это он. Бумага поддельная или чиновник куплен, неважно. Атрел меня не вызывал. Если я сяду в это седло, меня не довезут до канцелярии.

— Тогда не садись.

— А если не сяду — я ослушалась королевского предписания. Свидетель обвинения бежит от вызова короны. Он и этого ждёт: либо я еду в его руки, либо порчу себе всё дело неповиновением. Он не оставил мне чистого хода, ваша милость. Оба плохи.

Дамиан молчит. Потом говорит, очень тихо:

— Есть третий. Я сейчас перекину эту бумагу через колено вместе с тем, кто её привёз, и мы узнаем, чья она.

— И вы поднимете руку на королевских людей при всём дворе, а Скейн получит то, чего