Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— У меня уговор с хозяином, — говорит он наконец.

— У Северины тоже был. — Я не повышаю голоса. — Она подписала показания в понедельник, а во вторник её нашли синей, с белой коркой на губах. Вашим зельем, мэтр. Тем самым, которым вы травили моего отца, только скорым. Вас не спросят, хотите вы или нет. Вам просто нальют.

Он стоит и смотрит на меня, и в блёклых глазах впервые что-то шевелится. Не совесть. Совести там нет и не было. Расчёт.

— Чего вы хотите? — спрашивает он тихо.

— Пока ничего. Мне нечем платить, я в вашем подвале. — Я гляжу ему в лицо. — Я хочу, чтобы вы посчитали. Вы человек цифр, вы взвешиваете зелья до грана. Взвесьте и это. У вас на руках один хозяин, что вас закопает, и одна корона, что заплатит за живого свидетеля больше, чем за мёртвого лекаря. Вот и всё, что я хотела сказать. Ступайте, мэтр. Считайте.

Фенн подбирает сумку. У двери он останавливается, не оборачиваясь.

— Кромка горячая, госпожа, — роняет он. — Хозяин говорит, дракон придёт к ночи. Вам бы не о моих счетах думать. — Он берётся за скобу. — В нижней зале, куда вас поведут, второй час стоит стол, а на столе то, что я нынче варил. Не для вас. Хозяин велел варить крепко.

Он выходит, и дверь запирают.

Я сижу на тюфяке в чужом подвале, и струна под кожей на запястье дрожит всё сильнее, и от этой дрожи мне впервые за весь год по-настоящему страшно. Не за себя.

Так, Талия. Считай быстро. Он придёт к ночи, он придёт один, и он придёт не думая, потому что метка не даст ему думать. А внизу его ждут: стол, склянки и человек, что полгода варил отраву на моего отца и умеет варить крепко.

Дракона не берут мечом. Дракона берут тем, за чем он придёт сам.

Тобой.

Глава 37

Нижняя зала

За мной приходят, когда за дверью, наверху, начинает темнеть.

Ведут не грубо. Двое по бокам, третий впереди с фонарём, и никто меня не тащит и не толкает: со мной обращаются как с вещью, которую несут ставить на видное место. Мы идём коридором, потом лестницей вверх, и на площадке я успеваю посчитать три двери и одно окно, заколоченное досками. Считай, Талия. Что попадётся, то и считай, потом пригодится.

Нижняя зала большая и почти пустая. Каменный пол, высокий свод, ни ковров, ни утвари. Половину зала занимает старый дубовый стол, и на нём то, о чём говорил Фенн: короб, склянки в гнёздах, свёрнутые тряпицы, две железные плошки. Сам Фенн стоит у стола и что-то переливает, не поднимая головы, когда меня вводят.

По углам люди Скейна. Восемь, считаю сразу, и ещё двое у больших дверей в дальнем конце, и двое за моей спиной. Двенадцать. Не считая тех, что снаружи.

Меня усаживают на стул посреди залы. Не привязывают. Так и оставляют — одну, на виду, под самым сводом, лицом к дальним дверям.

Приманку кладут туда, где её видно.

Скейн выходит из бокового прохода и останавливается шагах в трёх от меня. Он снова с тростью, снова гладкий и вежливый.

— Ещё раз простите, госпожа Хартвуд. Стул неудобный, зала холодная. Долго ждать не придётся.

— Вы не боитесь? — спрашиваю я.

Он поднимает бровь.

— Чего же?

— Того, кто сейчас идёт сюда. Вы видели его только в зале суда, за столом, среди людей. Вы не видели его в деле. Я видела дважды. — Я гляжу ему в лицо. — Он входит сквозь стены, лорд Скейн. Не в дверь. Сквозь стену. Двенадцать ваших молодцов он положит быстрее, чем вы успеете поднять трость.

— Охотно верю. — Скейн кивает, ничуть не смутившись. — Оттого я и не поставил против него молодцов.

Он оборачивается к столу.

— Мэтр. Объясните госпоже Хартвуд. Ей это будет любопытно, она ценит хорошую работу.

Фенн наконец поднимает голову. Берёт со стола склянку с чем-то тёмным, вязким, показывает мне на просвет, будто торговец сукном.

— Драконья кровь не принимает ядов, госпожа, — говорит он скучным своим голосом. — Пробовали многие, и все зря: сжигает. Огонь у них внутри, он жжёт и заразу, и зелье. Долго считалось, что дракона взять нечем, кроме железа, а железа на него надо много.

— Но? — говорю я, потому что «но» у него на лице написано.

— Но огонь можно погасить. — Он ставит склянку обратно в гнездо. — Не убить. Погасить на время. Есть корень, что растёт на солёных болотах за Медными Трактами, и есть способ его варить. Я варил его двадцать лет и наконец сварил как надо. Оно не травит. Оно гасит. Дракон, в котором погас огонь, — это очень крупный, очень сильный человек. Не более. Человека же берут железом и числом, а числа у хозяина довольно.

Он говорит это ровно, буднично, и от этой будничности у меня сохнет во рту.

— И как вы намерены влить в него ваше зелье? — спрашиваю я. — Он не станет пить из ваших рук.

— А его не пьют, госпожа. — Фенн разворачивает тряпицу, и я вижу в ней с десяток коротких железных стрел с гранёными наконечниками, и наконечники эти тёмные, влажные, будто их только что вынули из смолы. — Его довольно ввести под кожу. Одной хватает на четверть часа, трёх — на всю ночь. Люди хозяина стоят по углам не с мечами. Они стоят с самострелами.

Я оборачиваюсь.

И вижу то, чего не разглядела, входя: у каждого из восьми в углах и вправду не меч, а короткий самострел, и все они уже взведены и опущены к полу, чтобы не бросалось в глаза. Восемь. И дальние двери, к которым меня посадили лицом. И я на стуле посреди залы, ровно между дверями и восемью самострелами.

Так вот отчего меня не привязали и не спрятали. Я сижу здесь, чтобы он увидел меня первой, едва войдёт. Чтобы шёл ко мне, а не смотрел по углам.

— Вы славно всё сосчитали, лорд Скейн, — говорю я, и голос у меня выходит ровным, хотя внутри всё оборвалось.

— Я двадцать лет считал, госпожа Хартвуд. — Он подходит и останавливается сбоку от моего стула, глядя