Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

дом. Мне хочется этого сильнее, чем вам, ваша милость, слышите? Мне. Хочется. Сильнее. — Я кладу ладонь ему на предплечье, на голое, обожжённое, и оно раскалено так, что я едва терплю. — И всё-таки я говорю: поставьте его на пол. Живой он вернёт вам откупа. Живой он ответит перед королём за четыре смерти, а не отделается одной. Пожалуйста. Мы взыскиваем, а не убиваем. Вы сами это слышали от меня в его доме. Так пусть будет по-моему хоть раз до конца.

Он стоит целую вечность.

Потом пальцы разжимаются, и Скейн падает на камень, и его выворачивает, и он хватает воздух, лёжа на боку.

Дамиан оборачивается ко мне. Золото в его глазах гаснет медленно, неохотно, и он покачивается, и я успеваю подставить плечо прежде, чем он оседает. Он тяжёлый, я почти не удерживаю, и мы вместе опускаемся на пол.

— Ваша милость. Дамиан. — Я разрываю на нём рубаху там, где торчат стрелы, и рук у меня две, а дыр больше. — Не смейте. Слышите? Только не теперь.

— Не смею, — говорит он, и на губах у него пузырится тёмное.

За окном, там, где заколочены доски, вдруг делается светло от факелов, и по двору катится топот многих ног, и чей-то голос кричит, чтобы открывали именем короля.

Первым в разбитые двери входит мессир Атрел.

Он останавливается на пороге и оглядывает залу: битое стекло, тела у стен, восьмерых своих, что вяжут уцелевших, лорда Скейна на полу с багровым горлом, дракона, что истекает кровью у меня на коленях, и лекаря с разбитым лицом, который поднимается на четвереньки среди осколков.

— Опоздал, — роняет Атрел. — На четверть часа.

— Вовремя, мессир, — говорю я. — Ровно вовремя. Тут восемь живых свидетелей, лорд Скейн у ваших ног, и вот этот человек. — Я киваю на Фенна. — Мэтр Фенн. Тот самый, что поил отваром моего отца, что варил зелье для королевской тюрьмы и что сегодня снарядил хозяину двенадцать пустых стрел. Он будет говорить, мессир. Он уже посчитал, что живым он вам дороже.

Фенн садится на полу среди осколков, вытирает кровь рукавом и кивает — коротко, деловито, будто мы условились о цене.

Атрел смотрит на меня долго.

— Вы и здесь торговались, госпожа Хартвуд.

— Всю ночь, мессир. Больше мне было нечем.

Скейна поднимают с пола и вяжут ему руки за спиной, при всех, как вяжут в этом королевстве любого. Он не сопротивляется. Только когда его ведут мимо нас, он останавливается на миг и смотрит сверху вниз — на дракона у меня на коленях, на мои красные по локоть руки.

— Госпожа Хартвуд. — Горло у него разбито, голос сипит. — Вы всё-таки сочли лучше меня. Я поставил на то, что дракон придёт не думая. А вы поставили на то, что мой лекарь однажды посчитает своё. — Он усмехается разбитыми губами. — Люди, госпожа. Всегда подводят люди.

— Уводите, — коротко говорит Атрел, и Скейна уводят.

Дальше делается то, что делают всегда после: считают живых, вяжут уцелевших, выносят мёртвых. Люди Атрела снимают со стола короб со склянками и опечатывают его при свидетелях. Фенна сажают в углу, дают тряпицу к лицу и ставят над ним двоих — не как пленного, как товар, который теперь дорог.

А я сижу на каменном полу посреди этой залы и держу голову Дамиана у себя на коленях.

Стрел в нём девять. Я вынимаю те, что вышли неглубоко, и зажимаю ладонями то, что течёт, и рук у меня по-прежнему две. Он то приходит в себя, то уходит. Когда приходит, находит меня глазами и молчит, потому что говорить ему уже нечем.

— Лекаря, — говорю я в залу. — Мессир, у вас есть при людях лекарь?

— Есть. — Атрел кивает одному из своих, и человек с сумкой опускается рядом со мной на колени.

Он работает молча и быстро, и я вижу по его рукам, что дело он знает. Потом поднимает голову.

— Мессир. Тут не по моей части. Кровь у него не сворачивается как надо, и жар не тот, что у людей. Я не знаю, сколько ему класть маку и сколько он вынесет. Такого я не лечил ни разу.

— А кто лечил, — говорит Атрел.

Я оборачиваюсь и смотрю в угол, где сидит с тряпицей у лица человек, что двадцать лет варил зелья на драконью кровь.

— Мэтр Фенн, — говорю я.

Все в зале смотрят на него. Он опускает тряпицу, глядит на меня своими блёклыми глазами, и я не знаю, что у него сейчас в голове, и знать не хочу, мне некогда.

— Мэтр. Вы гасили в нём огонь. Значит, знаете, как его вернуть.

— Знаю, — говорит Фенн ровно.

— Тогда идите сюда и работайте. — Я гляжу ему в лицо. — Вы сегодня посчитали правильно один раз. Считайте и второй: живой дракон, которого вы вытащили при королевском дознавателе, стоит вам головы, а мёртвый — петли.

Фенн поднимается, отряхивает колени и подходит, и люди Атрела расступаются.

Он опускается рядом, берёт запястье Дамиана, слушает, приподнимает ему веко. Потом смотрит на меня.

— Кромка вашей метки, госпожа, — говорит он. — Покажите.

Так, Талия. Считай.

Скейн жив, но взят при короне, в собственном доме, с похищенным свидетелем и с зельем на драконью кровь. Живой лекарь есть. Восемь живых свидетелей есть. Дракон жив — пока.

А больше ты нынче ничего не сосчитаешь, потому что руки у тебя в чужой крови и ходят ходуном, и та тонкая струна под кожей, что весь этот год дрожала и звала, вдруг сделалась очень слабой.

Глава 40

Кромка

Я поворачиваю запястье к свету, и Фенн долго смотрит на метку, не притрагиваясь.

— Плохо, — говорит он наконец. — Кромка была горячая, а теперь стынет. Он уходит, госпожа.

— Так держите его.

— Мне нечем. — Фенн садится на пятки. — Я умею гасить, а не разжигать. Зелье моё сошло, огня в нём осталось на донышке, и то донышко течёт из девяти дыр. Человека с такими дырами я бы зашил и отпоил маком. А его нельзя: он не человек, у него от мака сердце встанет. Ему нужен собственный огонь, а брать его неоткуда.

— А брать его есть откуда. — Я не