Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

раз, как в чёрной книжице появляется «известное», у Кальбеков в тот же месяц уходит ровно та же сумма — и уходит она людям, чьи имена мне теперь знакомы. Чиновнику казённой аптеки. Старшине Ортвину. Настоятельнице обители. Лекарю по имени Фенн.

— Мессир, — говорю я, не поднимая головы. — Идите сюда. Я нашла, чем он платил.

Атрел подходит и стоит у меня за спиной час.

— Вот его чёрная книжица, — говорю я. — Он в ней честен до последнего гроша, оттого что вёл её для себя. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму, тем же числом. Вот, кому вексель ушёл. Так делается тридцать раз за три года, мессир. Тридцать. Совпадений столько не бывает даже у везучих.

— Это уже не ряд трупов, — тихо говорит Атрел.

— Это счёт, мессир. Обычный купеческий счёт. Он всю жизнь платил за смерти, за подписи, за поджоги, за суд — и всякий раз аккуратно записывал. Он ведь купец. Купец не может не записать расход, у него рука не поднимется. — Я откидываюсь на спинку и наконец разгибаю спину. — Он и погорел на том, на чём горят все. На собственной аккуратности.

Пятая книга оказывается тем, чего я не ждала.

Это старая расходная, за прошлые годы, где записаны не откупы и не тракты, а мелочи: жалованье, содержание, вклады. Я листаю её быстро, потому что мелочь мне не нужна, и почти пропускаю ту строку.

«Обители Скорбной Девы, за постой и попечение о душах, помесячно».

Я останавливаюсь.

Возвращаюсь.

И читаю всю страницу, а потом следующую, и следующую, и внутри у меня медленно делается очень холодно.

Обитель значится у Скейна не как случайный расход. Она значится как заведение, куда он платит помесячно много лет подряд. И платит не за одну душу. Против каждого месяца стоит число: сколько принято, сколько содержится. А ниже, отдельным столбцом, — то, за что платят особо. «За скорое попечение». Восемнадцать раз за четыре года.

Скорое попечение. Так это у них называется.

Я сижу над этой книгой и вижу не строки. Я вижу серые стены без колокольни. Тёплую комнату наверху, где качается на кровати женщина с пустыми глазами. Дядьку с обоза, что рассказывал про чужую вдову. Мачеху, что заплатила вперёд. И девочку в сером платье с жёлтым синяком под глазом, что принесла мне хлеб и воду и шепнула: «Тут дважды не носят».

Мила.

Я закрываю глаза и считаю месяцы, как считала когда-то повороты по дороге в карете. С того дня, как за мной закрылись те ворота, прошло больше года.

— Мессир Атрел, — говорю я, и голос у меня выходит не тот, что был весь день. — Подойдите, пожалуйста. Тут ещё одно.

Он подходит, читает через плечо, и я вижу, как каменеет его лицо.

— Обитель, — говорит он.

— Обитель. — Я кладу ладонь на страницу. — Она не богадельня, мессир, и никогда ею не была. Это его заведение. Одно из его дел, помесячное, с оборотом и с отдельной строкой на скорое попечение. Туда свозили тех, кто мешал: жёнам, наследникам, вдовам. Мою мачеху туда навёл он, и деньги на меня дал он, и по этой книге видно, что таких, как я, было восемнадцать.

Атрел молчит.

— Мессир. — Я поднимаю на него глаза. — Всё, что мы с вами тут читаем, — это про суд, про откупа, про короля. Оно подождёт неделю. А там, за три дня пути, сидит настоятельница Агнесса и сегодня-завтра узнаёт, что её благодетеля взяли под стражу. Она умна, мессир. Она умнее Ортвина и Кальбека вместе взятых. И первое, что она сделает, — начнёт заметать. Так же, как заметал управитель на Медных Трактах. Только у неё в печку пойдут не бумаги.

— Вы уверены, — говорит Атрел, и это не вопрос.

— У неё в подвале нижние кельи, мессир. Восемь дверей по одной стене, я их считала. И даровые руки, что носят по ним хлеб и воду. — Голос мне всё-таки изменяет, и я не пытаюсь его выправить. — Там осталась девочка. Мила. Ей было лет двенадцать. Она таскала мне воду и предупредила меня про тёплую комнату, а я уехала за ворота живая и обещала себе вернуться.

Я встаю из-за стола, и книга остаётся раскрытой на той странице.

— Мне нужно предписание, мессир. Такое же, как на Медные Тракты. И люди. Я поеду в Обитель Скорбной Девы.

Глава 42

Ворота

Ворота открывают не сразу.

Мы стоим перед ними под мелким дождём — я, двенадцать королевских приставов во главе с Ормом и Дамиан, которого не удержала бы и королевская воля, не то что мои уговоры. Он всё ещё бледен, и правую руку держит у бока, и всё же сидит в седле прямо, а серые стены разглядывает так, как разглядывал бы недоимку в собственных книгах.

Орм бьёт в створки рукоятью.

— Именем короля. Открывайте.

Изнутри тишина. Потом торопливые шаги, шёпот, и снова тишина. Они там считают, и я знаю, что они считают: сколько нас, чего мы стоим и нельзя ли переждать.

— Открывайте, — повторяет Орм, — или я велю ломать. И потом впишу в бумагу, что святая обитель заперлась от королевского предписания.

Створки идут в стороны, и я снова слышу тот самый длинный сухой скрип петель, которые здесь нарочно не смазывают. Год назад я слушала его с той стороны.

Двор всё тот же. Утоптанная земля, поленница у стены, серые окна без креста и колокольни. Только теперь я гляжу на всё это не с грязного сундука, брошенного к моим ногам, а с седла, и рядом со мной двенадцать человек короны.

Матушка Агнесса выходит на крыльцо. За её плечом — сестра Бенеда, серая ключница, и по тому, как она вцепилась в косяк, я понимаю, что весть о хозяине сюда уже дошла.

Агнесса же спокойна.

— Господа. — Она кланяется приставам ровно на положенную глубину. — Чем святая обитель заслужила такую честь?

— Королевское предписание, — говорит Орм. — Обитель Скорбной Девы, настоятельница и всё имущество под дознание. Никому не выходить, ничего не выносить, ничего не жечь. Опись начнём сейчас.

— Разумеется. — Она принимает бумагу, читает, возвращает, и рука у неё не дрожит. — Мы люди смиренные, спорить не станем. Хотя, признаться, я в толк не