Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

на виду, чтобы приманить. Два листа: отречение от откупов и признание в набеге, писанные заранее, до того как меня привезли. Их писали не в горячке, мессир. Их писали за столом, спокойно, за несколько дней.

Атрел кивает своему писцу, и тот скрипит пером.

— Оба листа у вас?

— Первый Дамиан подписал. Он лежал вон там. — Я оглядываюсь и вижу бумагу на полу, у опрокинутого стула, с бурым следом поперёк. — Возьмите его, мессир. Он подписан под кандалами, при зелье, ради моей жизни. Такая подпись стоит меньше, чем бумага под ней, — и она же лучшая улика против того, кто её вытребовал.

— Вы и теперь считаете. — Атрел наконец поворачивается ко мне.

— Больше я ничего не умею, мессир.

Он берёт бумагу сам, двумя пальцами, и разглядывает след поперёк подписи.

— Лорд Скейн взят под стражу и повезён в королевскую тюрьму, — говорит он. — Ту самую, где отравили вашу мачеху. На этот раз я посадил в коридор своих людей и запретил впускать кого бы то ни было, включая тюремного лекаря. Мёртвый Скейн мне не нужен, госпожа Хартвуд. Мёртвый он закроет собой всё, что за ним тянется, а тянется за ним, чую, полкоролевства.

— И правильно, мессир. — Я поднимаюсь на ноги, держась за плечо Дамиана. Пол под ногами качается. — Только вы кое-что упустили.

— Что же?

— Его дом. — Я гляжу на опечатанный короб со склянками. — Скейн взят. Люди его взяты. Лекарь его теперь ваш. А там, на Медных Трактах, в его конторах и замке, стоят его счётные книги. Те самые, до которых меня не пустили. Пошлите за ними сегодня же, мессир. Не завтра. Сегодня. Потому что нынче к утру весь юг узнает, что хозяина взяли, а первое, что делает в такой день верный управитель, — топит печь.

Атрел смотрит на меня долго. Потом коротко кивает и оборачивается к своим.

— Орм. Возьми двадцать человек и скачи на юг. Опечатать всё, что найдёшь писаного. Печи заливать водой. — Он снова поворачивается ко мне. — А вы, госпожа Хартвуд, поедете следом, как только сможете держаться в седле. Читать их будете вы. У короны нет никого, кто прочтёт лучше.

Я хочу ответить и не успеваю.

Пол наконец уходит из-под ног, зала кренится набок, и последнее, что я вижу, — как Дамиан, сам едва живой, ловит меня у самой земли.

Глава 41

Чужие печи

Три дня я лежу пластом и злюсь на себя за каждый из них.

Нас поселили не на прежнем подворье, а в доме, что корона держит для своих свидетелей: два этажа, глухой двор, стража у ворот и никаких чужих. Ханна сказала бы, что дом хороший. Ханна много чего сказала бы, если б не сидела теперь под замком в другом конце города.

Встаю я на четвёртый день. Ноги держат плохо, руки трясутся, но держат и ходят, а больше мне ничего и не надо. Первым делом иду к нему.

Дамиан лежит этажом ниже, и лежит куда хуже моего: девять дыр не проходят за три дня даже у драконов. Фенн, приставленный к нему королевским приказом и стражей, меняет ему повязки утром и вечером и, кажется, всерьёз увлёкся: я слышу, как он бормочет над ним про жар и кровь, будто над редким зельем.

— Как он, мэтр?

— Живой, — говорит Фенн, не оборачиваясь. — И, чего я не ожидал, идёт на поправку скорее, чем шёл бы человек. Огонь у него полный, я не пойму отчего.

— Оттого что вы меня резали не зря.

— Оттого. — Он наконец поворачивается ко мне и оглядывает с ног до головы своим блёклым взглядом. — А вы, госпожа, зря встали. Вам бы месяц лежать. У вас теперь до конца дней будет мёрзнуть та рука, попомните.

— Переживу.

— Переживёте. — Он снова берётся за тряпицы. — Вы, госпожа, из тех, кто переживает всё, а после сидит и считает, во сколько это встало.

Дамиан спит, и я сижу рядом, пока он спит, и это лучшие полчаса за всю неделю.

Гонец от Атрела приходит на пятый день.

Успели. Орм с двадцатью людьми домчал до Медных Трактов за двое суток, загнав четырёх лошадей, и застал в замке ровно то, что я и говорила: печь в счётной комнате топилась вторые сутки, при ней сидел управитель, и рядом с ним стояли три корзины бумаг, разобранных по годам. Полторы корзины он сжечь успел. Полторы Орм отбил и залил водой прямо в устье печи.

Управителя взяли. Всё, что уцелело, свезли в столицу под королевской печатью.

— Мессир Атрел просит вас в канцелярию, — говорит гонец. — Как только сможете идти.

Я иду в тот же час.

Канцелярия дознания — длинная комната с высокими окнами, и на всю её длину составлены столы, и на столах лежит то, ради чего я год ломала себе шею. Книги дома Скейна. Приходные, расходные, откупные. Векселя конторы Кальбеков, изъятые вместе с самим Кальбеком. Реестры, письма, описи. Часть обгорелая по краям, часть мокрая, разложенная сушиться листами.

Я останавливаюсь в дверях, и у меня перехватывает дыхание, и это не от слабости.

— Ну вот, госпожа Хартвуд, — говорит Атрел. — Читайте. Вы просили.

Я сажусь за первый стол и беру первую книгу.

И читаю четыре дня, с рассвета до темноты, отрываясь только на то, чтобы поесть и поспать, потому что Фенн грозится пожаловаться Дамиану. Писец Атрела сидит напротив и записывает за мной всё, что я говорю вслух. Говорю я много.

Скейн вёл книги хорошо. Так хорошо, что читать их — удовольствие: чистый почерк, ровные столбцы, ни клякс, ни подтёрок. Он и не думал их прятать. Он держал их в порядке, потому что порядок и был его оружием, а прятался он не в книгах — прятался он между книгами, в том зазоре, где кончается одна и начинается другая.

Вот его приход по Медным Трактам, чистый, законный, с уплатой в казну. Вот его расход. А вот отдельная книжица, тонкая, в чёрном переплёте, где столбцы без имён: одни числа и пометы. «На гроннское дело». «На столичное». «На известное». Сама по себе она ничего не доказывает.

Зато рядом лежат векселя Кальбеков. И, если положить их встык, месяц к месяцу, выходит вот что: всякий