Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

И вот тут она наконец поворачивает голову ко мне.

— Ты ведь этого и хотела, дитя? — спрашивает она без злобы, буднично. — Чтоб не одну меня.

— Не одну, матушка, — говорю я. — Всех. И вас в том числе.

Она кивает, будто мы сговорились о цене, и её уводят.

К концу недели Обитель Скорбной Девы перестаёт существовать.

Двадцать две живые вывезены до единой. Тех, у кого нашлась родня, готовая принять, развезли по домам приставы, и я не завидую той родне: с ними теперь будет говорить мессир Атрел. Остальных двенадцать я забираю с собой, потому что оставить их некому.

Их размещают в столице, в том доме, где корона держит свидетелей, и Фенн — по приказу Атрела и, кажется, впервые в жизни по доброй воле — ходит по комнатам и смотрит, кого чем отпаивать. Мамашу Сольвейг он осматривает дольше всех и после говорит мне, что тут не поможет: то, что вымыто из головы годами, обратно не наливают.

Мила едет со мной в возке, закутанная в два плаща, и первые два дня почти не говорит. На третий начинает спрашивать — сперва шёпотом, потом громче. Куда мы едем. Правда ли, что матушку взяли. Правда ли, что она больше не вернётся.

— Правда, — говорю я в двадцатый раз.

— А я теперь чья?

Вопрос ставит меня в тупик крепче любых книг.

— Своя, — говорю я наконец. — Ты, Мила, теперь своя собственная. А жить будешь у меня, если захочешь, потому что тебе двенадцать и одной жить рано.

Она думает над этим долго, глядя в окно возка.

— А работать что? — спрашивает.

— Считать. — Я усмехаюсь. — Раз уж ты ко мне прибилась, деваться некуда. Буду тебя учить цифрам. У тебя должно выйти: ты в темноте по одному засову дверь узнавала, а это, знаешь ли, тоже счёт.

В столицу мы возвращаемся на десятый день.

Мессир Атрел собирает всё, что собрано, в одну гору бумаг, и гора эта такая, что в канцелярии для неё освобождают отдельную комнату. Книги Скейна с Медных Трактов. Векселя Кальбеков. Обе книги Обители. Показания двадцати двух женщин. Записка королевского лекаря о двадцати трёх телах. Показания мэтра Фенна, что тот даёт четвёртый день подряд, ровно и скучно, будто читает опись, и от этого чтения писцы меняются каждые два часа.

А поверх всего лежит подписанное под кандалами отречение с бурым следом поперёк подписи.

— Довольно ли этого, мессир? — спрашиваю я.

— На дюжину домов, — говорит Атрел. — И половина этих домов из тех, куда я год назад не сунулся бы и с королевским предписанием. — Он глядит на гору бумаг. — Его величество назначил суд на понедельник. Не дознание, госпожа Хартвуд. Суд. Скейн, настоятельница, Ортвин, Кальбек, чиновник аптеки и деверь госпожи Ольм — все разом, одним делом, при короле.

— А я?

— А вы будете говорить первой. — Он смотрит на меня. — И, госпожа Хартвуд, послушайте старика. В понедельник в том зале будет столько знатных людей, сколько не собиралось лет двадцать. Половина придёт смотреть, как падает Скейн. Вторая половина придёт смотреть, много ли вы знаете про них самих.

Я гляжу на гору бумаг, что мы с ним собирали год.

— Тем лучше, мессир, — говорю я. — Пусть смотрят все. Мне как раз нужен полный зал.

Глава 45

Полный зал

В понедельник зал и вправду полон.

Скамьи заняты до последнего места, и по проходам стоят те, кому места не хватило. Лорды, чиновники, купеческие старшины, стряпчие. Я вижу знакомые лица: Лемке в третьем ряду, Тмарик рядом с ним, оба в лучшем платье. Барон Кейд у самой стены — на меня он не глядит и от соседей держится подальше.

Обвиняемых вводят вместе. Скейн первым, за ним Ортвин, Кальбек, чиновник казённой аптеки, деверь госпожи Ольм и матушка Агнесса. Их сажают в один ряд, и, глядя на этот ряд, я думаю о другом: о том, что год назад все они сидели по разным углам королевства и каждый считал себя порядочным человеком.

Скейн держится прямо. Горло у него до сих пор в тёмных пятнах, и от того, что он в тюремном сером, а не в своём дорогом, он стал не меньше, а суше и жёстче.

Входит король, и все встают.

Он садится тяжело, оглядывает зал, потом ряд обвиняемых. И говорит писцам, не поворачивая головы:

— Пишите всё. От первого слова. Я хочу, чтобы через сто лет это читали.

Первой вызывают меня.

Я выхожу к барьеру и рассказываю по порядку, ровно, как выкладывала бы приход и расход. Про то, как меня привезли в Обитель живой и здоровой и в тот же день внесли вклад на помин моей души. Про отца и отвар. Про Кресса в запертой каморке и Северину в запертой камере. Про подложный королевский вызов и нижнюю залу, где стоял стол с двенадцатью стрелами. Про чёрную книжицу, векселя Кальбеков и тридцать совпадений за три года. Про боковую дверь и извёстку.

Говорю я недолго. Час, может, чуть больше. Потом кладу руки на барьер и говорю то, ради чего просила полный зал:

— Ваше величество. Больше я говорить не буду. Мне не поверят: я купеческая дочь, и всё, что у меня есть, — цифры и мёртвые. — Я поворачиваюсь к скамьям. — Пусть говорят живые.

И они говорят.

Первым вызывают мэтра Фенна. Он выходит, сутулый, в чистом, с зажившим лицом, кланяется и начинает своим скучным голосом, будто зачитывает опись:

— Мэтр Фенн, лекарь. Двадцать два года на службе у дома Скейнов. Первое, о чём меня просили, — снадобье для купца Ансельма Хартвуда, чтобы шло на хворь и не отличалось от неё. Я варил, а подавала вдова. Полгода, малыми долями. — Он говорит, не поднимая глаз. — Второе — обитель. Мне платили помесячно, за то, что я приезжал и подписывал бумаги о смерти. Я подписал их за четыре года восемнадцать. Осматривал не всех. Точнее, никого.

По залу проходит гул. Король молчит.

— Третье — узница в королевской тюрьме, вдова Хартвуд. Зелье брали в казённой аптеке по выписке, а выписку заверял вот этот человек. — Фенн, не оборачиваясь, показывает в сторону скамьи, где сидит чиновник. — Четвёртое — зелье на драконью кровь.