Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— Отчего же вы сегодня говорите? — спрашивает судья.

— Оттого, что посчитал, — говорит Фенн ровно. — Я в его книгах давно мёртвый. Просто дата не проставлена.

За ним вызывают вдову Марту Ольм.

Она выходит в том же застиранном платье, седая, прямая, и говорит негромко, и в зале делается тихо, чтобы слышать.

— Марта Ольм, вдова суконщика. Меня привёз в обитель деверь. — Она не оборачивается к скамье обвиняемых, где сидит её деверь, и от этого хуже. — Три года. Через полгода мне сказали, что домой отпустят, если подпишу бумагу. Я подписала. Дом отошёл ему, а меня не отпустили. Он платил за меня помесячно и приезжал раз в год. Кормили дважды в день, когда платили вовремя. Когда задерживали — переводили вниз.

— Что значит вниз? — спрашивает судья.

— Это, ваша честь, нижние кельи. Восемь дверей. Там сыро, там нету окна и засов снаружи. — Она поправляет подол. — Кто внизу пробыл зиму, тот наверх выходит уже тихий.

Она садится. Поднимается вторая.

— Иветта. Фамилии не помню, тут по фамилиям не звали. Меня привёз муж.

Третья говорит только имя и садится. Четвёртая, та молодая, что смеялась, встаёт и говорит быстро, глотая слова, что её звать Хелена, что её привезли в шестнадцать и что она не знает, живы ли её родители.

Их одиннадцать — тех, кто может говорить сам.

Двенадцатую выводят под руки, и она садится, куда посадят, и качается, и тянет своё, без слов, по кругу. Писец глядит на судью, судья на короля.

— Сольвейг, — говорю я от барьера. — Её звали мамаша Сольвейг. Больше о ней никто ничего не знает.

Судья кивает писцу, и тот записывает.

Потом королевский лекарь читает свою записку про двадцать три тела за боковой дверью, про извёстку, про корку на костях у четверых. Читает он сухо и коротко, и слушать его тяжелее, чем всех живых.

А после встаёт стряпчий Скейна.

Он молод, гладок и очень старается.

— Ваше величество, милорды. Всё, что мы услышали, страшно. Однако позвольте разделить. Обитель — заведение, где мой доверитель значился благотворителем. Мало ли кто и куда жертвует. Дурное управление настоятельницы — вина настоятельницы. Смерть купца Хартвуда доказать нечем, тело давно в земле. Слова лекаря — слова человека, который спасает свою шею и потому скажет что угодно. А главная улика обвинения — счётные книги — прочтена и растолкована… — он оборачивается ко мне, — купеческой дочерью. Заинтересованным лицом.

— Разумеется, заинтересованным, — говорю я.

Он сбивается. Он ждал спора.

— Я год добивалась этого зала и не стану притворяться, будто мне всё равно, — говорю я. — Только книги, сударь, читают не по заинтересованности, а по правилам, и правила эти одинаковы для всех. Вот они. — Я поднимаю чёрную книжицу. — Тут запись: «на известное», сумма и число. Вот вексель Кальбеков на ту же сумму тем же числом. Вот расписка того, кто её получил. Три бумаги, три разные руки, три разных дома. Возьмите любого гильдейского поверителя, какого пожелаете, хоть десяток, и пусть проверят при вас. Если хоть одна пара не сойдётся, я сяду и замолчу.

В зале стоит тишина.

— Их тридцать, — говорю я. — Тридцать пар за три года. И среди них аптека, Гильдия, обитель и лекарь.

Стряпчий открывает рот и не находит, что сказать.

А потом поднимается Скейн.

Он просит слова, и король ему не отказывает. Он выходит вперёд, насколько дозволяет стража, и оглядывает зал — не судью, не короля. Зал. Скамьи, ряды, проходы, лица.

— Ваше величество, — говорит он своим ровным приятным голосом, и сипа в нём почти не осталось. — Меня сегодня повесят, я это понимаю не хуже вас. Скажу коротко.

Он поворачивается к скамьям.

— В этом зале сидит сорок один человек, что вёл дела через контору Кальбеков. Двадцать девять платили в обители — не в одну эту, в разные, их полтора десятка по королевству. Шестеро сидели у меня за столом в тот год, когда решалось гроннское дело. Я не назову ни одного имени, ваше величество, оттого что имена вам назовут мои книги, а они у госпожи Хартвуд. — Он усмехается краем рта. — Я всего лишь хочу, чтобы милорды поняли: меня судят не за то, чего они не делали. Меня судят за то, что я делал больше и записывал аккуратнее.

Он садится.

И вот теперь я вижу то, ради чего просила полный зал. Лорды на скамьях не глядят ни на Скейна, ни на короля. Они глядят друг на друга — короткими быстрыми взглядами через ряды, поверх голов, и в этих взглядах ни ужаса, ни жалости. Один вопрос: чьё имя всплывёт следующим.

Король тоже это видит. Он смотрит на скамьи долго, и лицо у него делается ещё тяжелее.

Потом он поднимает руку.

— Довольно, — говорит он. — Я услышал.

Он говорит недолго. Дом Скейнов — под королевскую руку, всё имущество в казну, сам лорд Валард Скейн — к смерти, и приговор ему объявят отдельно. Настоятельница Агнесса, старшина Ортвин, ростовщик Кальбек, чиновник аптеки, деверь госпожи Ольм — под суд каждый по своему делу, и дела эти вести мессиру Атрелу. Обители по всему королевству — под королевское дознание, все полтора десятка, а какие найдутся сверх — тоже. Мэтру Фенну — жизнь за показания и вечная ссылка без права лечить.

А потом он поворачивает голову ко мне.

— Соляные откупа, что дом Скейна перебил у дома Вардис за последние пять лет, — говорит король, — возвращаются дому Вардис. Все. С возмещением за прошедшие годы из отходящего в казну имущества. — Он смотрит на Дамиана, что стоит у дальней стены. — Я не оказываю вам милости, лорд Вардис. Я возвращаю ваше. Разница есть, и я хочу, чтобы вы её слышали.

Зал шумит. Судья стучит.

— И последнее. — Король снова глядит на меня. — Девица Хартвуд, вы просили полный зал и получили его. Обыкновенно я спрашиваю у свидетелей, чего они хотят за службу. Вам, чую, спрашивать не надо, вы всё сосчитали заранее. Так говорите.

Весь зал поворачивается ко мне.

Я стою у барьера, и в подкладке у меня по-прежнему лежит письмо со знаком, и рука, отдавшая своё тепло, мёрзнет даже