Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

— И вот теперь всё кончилось, — говорит он. — Скейна нет. Долга нет. Ты свободна, Талия, по-настоящему, впервые за этот год. Тебе не нужен ни мой меч, ни моё крыло, ни мои деньги, ты доказала это при короле. Метка выжжена, её не свести, но жить с ней врозь можно, люди живут. — Он смотрит на пустую площадь. — Поэтому я не стану просить тебя остаться по метке. По ней ты уже связана, а связанного не спрашивают. Я спрошу иначе.

Он поворачивается ко мне.

— Останься не потому, что нитка тянет. Останься потому, что выбрала. А если не выберешь — я отпущу, и метка меня не удержит, я найду, чем её заглушить. Ты не будешь женой во владении. Ты вообще не будешь ничьей. Ты будешь своя, как та девочка, которой ты нынче это пообещала. И если своя ты захочешь ко мне — приходи. А не захочешь — я переживу. Двадцать лет пережил, переживу и это.

Я долго молчу. Площадь перед нами синеет, зажигают первые фонари.

— Знаете, ваша милость, — говорю я наконец, — что во всём этом самое трудное?

— Что.

— Что вы правы. — Я поворачиваюсь к нему. — Метка — не выбор. Я её ненавидела весь год ровно за это. За то, что кто-то решил за меня, кого мне спасать, к кому тянуться, за кем идти сквозь стену. Меня всю жизнь выбирали другие, и я поклялась, что больше никто. А тут — след на коже, и он выбрал за меня. Я боялась, что если останусь, то не пойму: я это или нитка.

— И?

— И вы только что развязали мне руки, — говорю я. — Вы отпустили. Сказали: уходи, метка не удержит. Значит, если я теперь остаюсь, то это уже не нитка. Это я.

Он не двигается. Ждёт.

— Я считала весь год, ваша милость, — говорю я, и голос всё-таки садится, и я его не выправляю. — Приход, расход, кто чем платит. И под конец свела один счёт, который прятала от себя дольше всех. Когда в нижней зале я отдавала вам своё тепло по метке и уходила в холод, мне не было страшно. Первый раз за весь год не было. Я думала: пусть берёт сколько надо. Так не думают про обузу и про сделку. Так думают про своё. — Я беру его руку сама, той, что мёрзнет. — Я выбрала, Дамиан. Не нитка. Я.

Он берёт моё лицо в ладони, и они горячие, и я подаюсь навстречу, и на этот раз никто не роняет руку на полдороге.

Он целует меня на пустых ступенях королевской палаты, при первых фонарях, и метка на запястье вспыхивает теплом, ровным, спокойным, будто наконец улеглась. И я впервые за весь год не считаю, сколько это тепло стоит и когда за него придётся платить.

Оно ничего не стоит. Оно просто моё.

Домой мы идём пешком, через синий вечерний город, и Мила семенит между нами, держа обоих за руки, и без умолку спрашивает, правда ли, что дракон, и правда ли, что богадельню будем открывать, и можно ли ей завести кошку.

— Кошку можно, — говорит Дамиан серьёзно.

— А считать ты меня тоже будешь учить? — спрашивает она у него. — Или только она?

— Считать — она. — Он косится на меня поверх её головы. — Я в этом деле подмастерье. Меня саму недавно выучили.

Мила довольна. Она вышагивает между нами и рассказывает Дамиану про засовы, по которым в темноте узнавала двери, а он слушает так внимательно, будто ему докладывают о состоянии откупов.

Я иду рядом и думаю о том, что год назад по этому самому городу меня везли в закрытой карете в обитель, и я считала повороты, чтобы знать, откуда меня увезли. А теперь я иду по нему пешком, свободная, при своих, и считать повороты незачем: мне больше не надо знать дорогу назад.

Дом, куда мы приходим, уже не тот наёмный, где нас держала корона. Пока шёл суд, Дамиан выкупил обратно старый столичный особняк Вардисов — тот, что продали ещё при его отце, в первый голодный год. Он ничего мне об этом не сказал заранее, и я узнаю дом только по гербу над воротами: дракон и три соляных бруска.

— Вы его вернули, — говорю я, останавливаясь.

— Сегодня утром. На возмещение. — Он открывает калитку. — Первое, что я купил на королевские деньги. Отец продал этот дом, чтобы протянуть ещё год. Я двадцать лет проходил мимо него, когда бывал в столице, и не заходил. А нынче зашёл.

Внутри пусто и гулко: мебель ещё не свезли, в комнатах пахнет нежилым, и наши шаги отдаются под потолками. Мила сразу убегает считать двери, и слышно, как она носится по этажам и кричит, сколько их. Мы стоим в пустой зале, где когда-то, должно быть, принимали гостей, а теперь только лунный свет лежит на голом полу квадратами от высоких окон.

— Пусто, — говорю я.

— Пусто, — соглашается он. — Обставим. — И, помолчав: — Вдвоём.

Я обхожу залу, трогаю холодные стены, подоконники, и вдруг понимаю, что впервые за весь год стою в доме, из которого меня никто не увезёт. Не в келье. Не в наёмных комнатах. Не в чужом подворье. В доме, который наш, потому что мы оба его выбрали: он — выкупил, я — вошла.

Так, Талия. Сведи последний счёт за этот год.

Отец отомщён. Дом Хартвудов очищен от чужой лжи. Дом Вардис поднят из руин. Скейн под приговором, обители по всему королевству вскрыты, женщины на воле. У тебя есть имя, дело, девочка, что зовёт тебя своей, и дракон, которого ты выбрала сама, не по метке.

Всё сошлось, Талия. Первый раз в жизни у тебя сошёлся счёт, где приход больше расхода.

Осталась одна незакрытая строка. Но она хорошая. По ней не платят. По ней живут.

Глава 48

Незакрытая строка

Свадьбу мы играем без свадьбы.

Дамиан заводит этот разговор через месяц, за завтраком, в той самой зале, что мы понемногу обставляем: стол уже есть, стулья есть, а по стенам ещё пусто, и Мила грозится развесить там свои первые счётные листы, которые я заставляю её переписывать