Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки - Камелия Найт

на дальние двери. — Двадцать лет я забирал у него откуп за откупом и всякий раз спрашивал себя: отчего он не придёт и не сожжёт меня? Он ведь сильнее, он мог бы. И всякий раз отвечал: оттого что за это король снимет с него голову. Он не приходил, потому что считал. — Скейн опирается на трость обеими руками. — А сегодня он не считает. Впервые за двадцать лет. Вот отчего вы дороже любого свидетеля, госпожа Хартвуд. Вы отняли у дракона счёт.

Ждать приходится долго, и Скейн, как всякий человек, что ждёт и уверен в исходе, начинает говорить.

— Вас, я полагаю, занимает, что будет после, — роняет он, не отрывая глаз от дальних дверей. — Извольте. Дракон, в котором погашен огонь, проживёт ровно столько, сколько мне нужно, чтобы он подписал. Отречение от всех притязаний по откупам. Признание в набеге на мой дом с королевскими приставами — бумага у меня уже написана, останется рука. С такой бумагой король снимет с него голову без моего участия, и я даже похлопочу о снисхождении, чтобы всё выглядело пристойно.

— А я? — спрашиваю я.

— А вы, госпожа Хартвуд, будете сидеть вот на этом самом стуле и смотреть, как он подписывает. — Он говорит это ровно, без злобы, и оттого хуже. — Он подпишет всё. Он и не такое подпишет, зная, что вы в этой зале. Собственно, потому вас и не связали: связанная женщина злит, а сидящая смирно — торгуется. Мне нужно, чтобы он видел вас невредимой и понимал, что невредимость эта в моих руках.

Он поворачивает голову ко мне.

— А после, когда бумага будет подписана и он отправится к королю, вы поедете со мной на юг. Живой и в добром здравии. Я не убиваю то, что дорого стоит. Пока вы живы, у меня в руках поводок на дракона, а покойный дракон поводка не стоит. Мёртвый вы мне ни к чему.

— Вы забыли одно, лорд Скейн, — говорю я. — Живая я умею считать. И буду считать всю дорогу до юга.

— Разумеется. — Он усмехается краем рта. — На это я и рассчитываю. Такой счетовод в доме дороже иного откупа. Ваш прежний хозяин это понял, отчего бы не понять и мне.

Пока он говорит, я смотрю не на него. Я смотрю на Фенна.

Лекарь стоит над своим столом и слушает, не поднимая головы, и пальцы его перекладывают склянки в гнёздах — туда, обратно, туда, обратно, без всякой нужды. Человек, у которого работа кончена и ждать нечего, так не перебирает. Так перебирает тот, кто считает про себя и не может остановиться.

Считай, мэтр. Считай, я тебе всё выложила утром, тебе только сложить.

Скейн замечает мой взгляд и оборачивается к столу.

— Мэтр, всё ли у вас готово?

— Всё, хозяин, — говорит Фенн ровно.

— Стрелы?

— Двенадцать. По две на каждого стрелка.

— Хорошо. — Скейн отворачивается.

А я запоминаю: у восьмерых по две стрелы, и все двенадцать снаряжал человек, который вот уже час перекладывает склянки без всякой надобности.

Я сижу и слушаю, и струна под кожей на запястье дрожит всё чаще и горячее.

Думай, Талия. Думай, пока есть чем.

Кричать бесполезно: он всё равно войдёт, и войдёт быстрее, чем я успею объяснить. Метка не даст ему остановиться на пороге и осмотреться, она потащит его прямо ко мне, сквозь всё, что стоит между. Восемь самострелов ждут, чтобы он вошёл и сделал три шага. Одна стрела — четверть часа. Три — вся ночь.

Значит, надо, чтобы он не сделал этих трёх шагов. Значит, надо, чтобы он вошёл не туда, куда его тянет.

Я смотрю на стол с тряпицей, на Фенна, что стоит над своими склянками, на восьмерых по углам и на дальние двери. И считаю расстояния, как считала когда-то мешки на обозном дворе. От моего стула до стола — двенадцать шагов. От стола до ближнего окна, заколоченного досками, — четыре. Стрелки стоят по углам, лицом к дверям и ко мне. Все восемь развёрнуты в одну сторону.

В одну сторону, Талия. Все восемь смотрят туда, куда, по расчёту хозяина, войдёт дракон.

А если он войдёт не оттуда?

— Лорд Скейн, — говорю я, и голос звучит громче, чем нужно, потому что я нарочно говорю громко. — Одного вы не учли.

— Чего же? — Он не отрывает глаз от дальних дверей.

— Той самой метки, которой вы так гордитесь, что вычитали её в старых хрониках. — Я поднимаю руку и разворачиваю запястье к свету, чтобы все в зале увидели тёмный след. — Она ведь не только его тянет ко мне. Она и меня тянет к нему. Она даёт мне знать, где он, лорд Скейн. Сейчас, в этот самый миг.

Скейн наконец поворачивается ко мне. Впервые за весь вечер в его лице проступает то, чего я ждала.

— Врёте, — говорит он.

— Проверьте. — Я гляжу ему в глаза и вру дальше, спокойно, как врала матушке Агнессе про долги в две сотни. — Он не идёт к вашим дверям. Он обошёл дом. Он сейчас с северной стороны, там, где стена тоньше, я чувствую это отсюда. Вы поставили восьмерых лицом к дверям, а он войдёт им в спину.

Тишина в зале длится один удар сердца.

Потом Скейн говорит короткое, и четверо от дальних дверей срываются с мест и бегут через залу к северной стене, разворачиваясь на ходу, и двое из углов поворачиваются за ними, и вся ровная, выстроенная за день картина ломается, потому что восемь человек в один миг перестают смотреть в одну сторону.

Восемь смотрят туда, где никого нет.

И в этот самый миг у меня на запястье метка вспыхивает так, что я вскрикиваю в голос и сгибаюсь на стуле, зажимая руку.

А дальние двери разлетаются внутрь, вместе с косяком и куском стены.

Глава 38

Погашенный огонь

То, что вламывается в дальние двери, слишком велико для этой залы: тёмная громада, крыло цепляет свод, и с потолка сыплется извёстка. Свечи гаснут разом, все, а зала всё равно светлеет — от него. Из пасти не идёт огня, огонь у него в глазах, и от жара воздух над полом дрожит, как над летней дорогой.

Он ревёт, и от этого