Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло! - Дарина Ромм

— Мэтра Трюфлешнабель, это неправда. Воспитанница Марник первая напала на Милославич. Аполлинария просто вышла из своей комнаты.

19

19

Мэтра даже не посмотрела в её сторону – взгляд Трюфель Шнобель был прикован ко мне.

— Милославич, опять ты! — проскрипела она. — Гнилой плод, который отравляет всю корзину. Ты позоришь пансион одним своим существованием. Из-за тебя отложены смотрины, из-за тебя новый скандал. Драку устроила… Я не потерплю такого поведения в стенах этого учебного заведения!

Директриса сделала паузу, а я прикинула, сколько раз за последние полчаса меня обвинили в переносе смотрин? Такое впечатление, что ничего важнее этого мероприятия в жизни пансиона не было, нет и уже никогда не будет.

Шмыгнув носом, я вытерла тыльной стороной ладони текущую из него красную струйку и буркнула:

— Что-то никого избитого, кроме себя, я здесь не вижу. Вам не кажется это странным, мэтра директриса?

Директриса даже бровью не повела и продолжила обвинять:

— В наказание ты отправишься в лазарет, Милославич. В палату для провинившихся. И не смей даже думать о еде до завтрашнего вечера. Только вода и уединение! Надеюсь, голод и одиночество очистят тебя от дурного. — Женщина неприязненно дёрнула крючковатым носом. На секунду задержалась на напряжённом лице Женезин и перевела взгляд на довольные физиономии Элоди и её подруг.

Тоном, не терпящим возражений, приказала:

— Остальные – по своим кельям. Немедленно займитесь уроками. И чтобы до самого ужина я не слышала из вашего корпуса ни звука!

Повернулась и пошла к двери, бросив мне:

— Милославич, за мной!

Сопровождаемая злорадными смешками я поползла за мэтрой. Проходя мимо Женезин, шепнула: «Спасибо», и получила в ответ полный недоумения взгляд. Ясно, «спасибо» – не относится к словарю Аполлинарии.

В лазарете нас встретила уже знакомая заместительница сбежавшего лекаря. Увидев меня, женщина тихонько ойкнула, но под строгим взглядом директрисы замолкла и принялась хлопотать вокруг меня: промыла мне нос и приложила к щеке холодный компресс с пахучей травяной мазью.

Когда с лечением было покончено, директриса, всё это время сидевшая молча, велела целительнице:

— Теперь отведите Милославич в нулевую палату. До завтрашнего вечера ничего, кроме воды, ей не давать.

Целительница вытаращила на директрису глаза и растерянно ответила:

— Но Аполлинария и так очень худая… Она ведь совсем резерва лишится, если не будет есть…

— Молчать и выполнять! — оборвала её мэтра Шнобель. Поднялась со стула, где сидела с прямой, как палка, спиной, и вышла, не попрощавшись.

Когда вдалеке хлопнула входная дверь, целительница тяжело вздохнула:

— Дурная ты, Милославич. Вот зачем уговаривала меня выпустить тебя из лазарета, если тут же в него вернулась?! Да ещё с разбитым носом и наказанием от мэтры директрисы! Надеюсь, дотянешь до завтрашнего вечера без еды: не помрешь и не останешься с минусовым резервом.

— Да я ничего не делала!

— Угу. Другому это расскажи. Ладно, пошли. — Целительница прихватила меня повыше локтя, словно боялась, что сбегу, и вывела из кабинета. Дошла до двери в дальнем конце коридора и распахнула её.

— Заходи.

— Что там? — с тоской спросила я, вглядываясь в полутьму за дверью. Наверняка местный карцер или камера-одиночка для наглых Аполлинарий. Интересно, кровать-то хоть мне положена? Или стоя буду спать, как лошадь?

— Сейчас сама узнаешь. Иди и сиди тихо! — цыкнула на меня целительница и подтолкнула в спину. Пришлось переступить порог, и едва я это сделала, как дверь с грохотом захлопнулась.

Я постояла, давая глазам привыкнуть к скудному освещению и осматриваясь. Помещение было маленьким, ещё меньше кельи в гламурной казарме. Из предметов обстановки здесь были только кровать и ведёрко в углу – очевидно, для справления естественных нужд. Умывальника я не заметила, столов и стульев тоже.

Свет в эту конуру проникал сквозь небольшое окошко, забранное решёткой, и, – вау! – украшенное кокетливой шторкой с рюшами. Да, оборочки – это ценно, такое ощущение уюта с ними появляется, аж рыдать хочется!

Решив, что сон – это лучшее, что имеется в такой ситуации, я упала на кровать. Закрыла глаза и попыталась не обращать внимания на твёрдость комкастого матраса и впивавшиеся в бока пружины. Полежала и поняла, что спать и впрямь лучше стоя. На этом безобразии мне точно не уснуть.

Поэтому я отодвинула занавесочки на окне и взобралась на широкий подоконник. Села возле решётки, подтянула колени к груди, и тут мой живот оглушающе заурчал от голода. Ё-мое, как дожить до завтрашнего вечера?!

На всякий случай я подёргала прутья на окне – вдруг они держатся на соплях, и я смогу сбежать? Но нет, местный сварщик поработал на совесть, решётка даже не шелохнулась. Тогда я закрыла глаза, пытаясь представить себе сочный бургер или хотя бы овсянку с маслицем и сухофруктами. Ничего не представлялось, а живот рычал всё громче и настойчивее. К тому же на меня начала накатывать жуткая слабость, а перед глазами запрыгали серые мушки – предвестники обморока…

Интересно, что там целительница говорила про резерв Аполлинарии? Это магический или жизненный? Мне показалось, она реально забеспокоилась, что я не дотяну до завтра без еды. Вдруг у доставшегося мне тела какие-то особые жизненные настройки, и оно должно всё время питаться, иначе помрёт?

Может, не зря Аполлинария такая тощая? Что, если у неё какая-то особая магия, которая качает из неё силы, и их всё время нужно пополнять едой? И если вовремя не поесть, то крантец наступит быстро и неотвратимо…

Вот ведь мерзавка Трюфель Шнобель! Со свету меня сжить решила в этом изоляторе. Нет, так дело не пойдёт!

Я слезла с подоконника и, преодолевая слабость, принялась глубоко дышать и ходить вдоль окна, меряя шагами крошечное расстояние от стены до стены. Три с половиной шага туда, три с половиной обратно. Весело до ужаса, но ритмичное движение и дыхательные упражнения всегда помогали мне взбодриться.

Привычное действие и в этот раз не подвело: дурнота постепенно отступила. И только мне полегчало, в голове сразу закрутились мысли о пансионе, об отложенных смотринах, о том, как мне выкручиваться из своего попаданства… И почему-то пришли мысли о том блондине, господине драконе…

Я хмыкнула: он ведь обещал, что мы ещё встретимся? Так пусть придёт прямо сейчас с полной корзинкой еды для меня, а? Неужели я попала в этот мир, чтобы просто умереть глупой голодной смертью? Нет-нет, меня должны спасти – надежда умирает последней, а я только после неё!