Цена предательства - Mya Fox

— Правда, — ответила Берта.

— Мы хотим, чтобы у тебя был свой дом, — добавила Розалинда. — Настоящий. Где тебя любят.

Ингрид повернулась к Лиане, которая стояла на крыльце большого дома, опершись на руку Кэйлема. Лиана смотрела на эту сцену молча, не вмешиваясь, но ее зеленые глаза были влажными.

— Лиана, — позвала Ингрид.

Та медленно спустилась с крыльца, подошла.

— Я не прошу прощения, — сказала Ингрид. — Я знаю, что не заслужила его. Но я прошу... позволения остаться. Не как враг. Как... — она запнулась, подбирая слово. — Как гостья. Которая, может быть, однажды станет своей.

Лиана смотрела на нее долго, очень долго. В ее голове проносились воспоминания: насмешки, унижения, годы, когда ее травили в собственном доме. Письмо, которое пришло с юга, полное ненависти. План мести, который мог уничтожить все, что она построила.

Но потом она вспомнила другое. Как Ингрид сидела у окна в трауре, и в ее глазах была не злоба, а усталость. Как она взяла на руки маленькую Элинор, когда та заплакала, и не отдала, пока та не успокоилась. Как смотрела на Финна — не с расчетом, а с надеждой.

— Я не против, — сказала Лиана.

Ингрид выдохнула — так, будто не дышала все эти секунды.

— Что? — переспросила она.

— Я не против этого брака, — повторила Лиана. — Если ты останешься. Если будешь жить здесь. Если попробуешь стать... другой. Не для меня — для себя. Я не обещаю, что прощу тебя. Но я обещаю, что попробую понять.

Ингрид закрыла лицо руками.

Она не плакала. Она давно разучилась плакать. Но плечи ее дрожали, и Берта обняла ее, и Розалинда обняла их обеих, и они стояли так — три женщины в черном, обнявшись посреди площади, — и никто не смеялся, никто не осуждал.

Финн стоял в стороне, сжимая кулаки, и молился всем богам, каких знал.

— Вы остаетесь? — спросил он, когда Ингрид подняла голову.

Она посмотрела на него. В ее глазах не было прежнего льда.

— Остаюсь, — сказала она.

Через месяц на окраине поселка, рядом с домом Лианы, начали строить новый дом. Для Ингрид.

Финн работал от рассвета до заката, не жалея сил. Рубанок в его руках пел, топор звенел, и бревна ложились ровно, одно к одному, как будто сам лес помогал ему строить этот дом. Рядом с ним трудились Сириан и Илтан, Кайрен приносил инструменты, а Гром поднимал тяжести, которые не под силу было сдвинуть троим людям.

— Ты бы полегче, — сказал ему как-то Финн.

— Я люблю тяжелую работу, — ответил Гром. — Она помогает не думать.

— О чем?

Гром посмотрел в сторону леса, туда, где Айлин собирала травы.

— О том, что я боюсь.

— Чего?

— Что однажды она поймет, что заслуживает большего, чем орк.

Финн хлопнул его по плечу — насколько мог дотянуться.

— Не поймет, — сказал он. — Она уже выбрала.

Гром не ответил, но в его темных глазах мелькнула надежда.

Ингрид тоже помогала. Она не умела строить, не умела держать молоток, не умела ровно класть бревна. Но она умела заваривать чай, который подавала рабочим каждые два часа. Умела перевязывать мозоли. Умела молчать рядом, когда кто-то уставал и нуждался в тишине.

— Вы изменились, — сказала ей однажды Мирра, когда они сидели на крыльце и смотрели, как растет новый дом.

— Я просто перестала притворяться, — ответила Ингрид.

— Это одно и то же.

Ингрид посмотрела на свои руки — старые, морщинистые, с темными пятнами, которые появляются с годами.

— Я думала, что сила — это когда тебя боятся, — сказала она. — А теперь понимаю, что настоящая сила — это когда тебя любят. Не за богатство, не за власть. Просто так. За то, что ты есть.

— Финн вас любит, — сказала Мирра.

— Знаю. — Ингрид улыбнулась — впервые не криво, не притворно, а тепло, по-настоящему. — И я, кажется, начинаю любить его в ответ.

— Кажется?

— Я еще учусь. Я долго не умела любить. Придется наверстывать.

Они замолчали, глядя на закат.

10 глава

Лориэль поправлялась медленно, но, верно.

Она уже вставала с постели, уже могла ходить по комнате, уже не задыхалась после короткой прогулки к крыльцу. Но в глазах ее по-прежнему жила боль — глубокая, въевшаяся, как старая рана, которая не заживает до конца.

— Я не могу остаться, — сказала она однажды Айлин.

— Что? — Айлин подняла голову от трав, которые перебирала. — Ты хочешь уйти?

— Я должна. — Лориэль сжала кулаки. — Я предала вас. Я не могу просто вернуться и делать вид, что ничего не случилось.

— Никто не заставляет тебя делать вид.

— Я сама себя заставляю. Я не могу смотреть на вас. На Грома. На тебя. На детей, которых я могла убить. Я не могу... я не заслуживаю быть здесь.

Айлин хотела возразить, но Лориэль подняла руку, останавливая ее.

— Не надо. Я уже решила. В лесу есть старая сторожка. Помнишь? Мы находили ее, когда собирали грибы. Я буду жить там. И буду следить за границами поселка. Добровольно. В наказание себе.

— Это не наказание, — тихо сказала Айлин. — Это побег.

— Может быть. — Лориэль посмотрела на нее. — Но это мой выбор. Единственный правильный, который я могу сделать сейчас.

В дверях появился Сириан. Он слышал их разговор — эльфийский слух не обманешь — и стоял, прислонившись к косяку, молчаливый и неподвижный.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

Лориэль повернулась к нему.

— Зачем?

— Затем, что без тебя мне здесь тоже не место.

— Сириан...

— Я уже говорил. Я пришел в Вересковый Лог за тобой. И останусь с тобой, где бы ты ни была. Даже в лесной сторожке.

Лориэль смотрела на него, и в ее глазах снова стояли слезы.

— Ты не обязан.

— Я ничего не делаю по обязанности, — ответил он. — Я делаю то, что велит мне сердце.

Она шагнула к нему, коснулась его щеки. Он накрыл ее ладонь своей.

— Ты дурак, — прошептала она.

— Знаю, — улыбнулся он.

Лориэль прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь, и они стояли так, обнявшись, посреди комнаты, полной трав и воспоминаний.

Айлин тихо вышла, оставив их вдвоем.

Через неделю Лориэль и Сириан ушли в лес.

Они не брали с собой много вещей — только самое необходимое. Травы, инструменты, теплые одеяла. Сторожка оказалась крепкой, сложенной из толстых бревен, с печкой и маленьким окошком, выходящим на восток.

— Здесь хорошо, — сказал Сириан, оглядываясь. — Тихо.

— Здесь одиноко, — ответила Лориэль.

— Нас двое. Значит, не одиноко.

Она посмотрела на него