За секунду до любви - Вирсавия Вайс

Машку, поражаясь тому, как одним звонком снова перевернула свою жизнь, превратив её в хаос. Телефон теперь орал, не замолкая даже на пять минут. То отец, то Танька, то Танька, то отец. И это после того, как он, после пятиминутной паузы, сухо прошипел:

— Ещё одна такая шутка, и я буду вынужден обратиться в прокуратуру. — и… повесил трубку.

Я попыталась набрать ещё раз, но… остановилась, Машка проснулась и заголосила так, что я икнула.

Он позвонил сам, через полчаса, и задал всего один вопрос:

— Как тебя назвала… бабушка.

— Стёфа. — выдохнула я, зная, что кроме меня, родителей и умершей бабушки, этого больше никто не знал.

А потом я сидела и слушала, как плачет отец… Первый раз за всю свою жизнь.

Сборы, подготовка, я, как взбесившийся конь, носящаяся по избе, ни черта не понимающая, что брать и вообще, может, ну его нафиг и пока остаться здесь до весны, и голос отца каждые пять минут из трубки, почему я позвонила только сейчас и всё ли со мной в порядке.

Всё это было два дня назад. Отец уже приказал готовить вертолёт, когда дед рассказал ему, где находится Урочище. Страшно подумать, я протопала тогда по лесу почти двадцать километров. И если говорить честно, даже если бы меня и искали, то никогда бы не нашли. Потому что дойти до сюда было нереально. Дорога одна, та самая, по которой сюда проезжал Кузьмич, вернее, та, которой зимой тупо не было, а вокруг… А вокруг непроходимые болота. Но… Я была тут.

А теперь отец ругался, говоря, что только я могла заползти в такую жопу мира, куда ни на санях, ни на собаках не доберёшься. Вертолёт он отправил через час, и что? А ничего. Через этот самый час снова начался снегопад, да такой, что ни о каких полётах вообще не могло быть и речи, учитывая ещё и сильный боковой ветер. И два дня я торчала у окон, а ба собирала мне сумку. Я оглянулась и вздохнула, в очередной раз задавая себе вопрос, а что у неё вообще за погреб? Судя по сумкам… да-да, именно сумкам, под этой избёнкой был московский метрополитен. Только банок с вареньем было штук двадцать, и это я не говорю о соленьях, стоявших в три ряда, бочонке квашенной капустки, литров на тридцать, которую можно было схомячить вместе с этим самым бочонком, да нескольких отрубах копчёного мяса: свинины, оленины, лосятины.

— Не взлетит… — в очередной раз подумала я, оглядывая этот гумконвой для голодающей Москвы. — Вертолёт не взлетит. — вздохнула, покачав головой.

— Стёш, я тут ещё клюковки положила. — Баба Лида снова вынырнула из погбеба. — И банку с барсучьим жиром.

— Бааа, — закатила я глаза, вставая, укладывая Машуньку на кровать, подходя к Бабе Лиде и помогая ей вылезти из этой гастрономической чёрной дыры. — Ну куда?

— Так нам с дедкой всё равно это не осилить, а тебе кушать надо да дитю кормить.

В её глазах заблестели слёзы.

— Ну не плачь, мы летом приедем. Правда. — улыбнулась я, понимая, что и у самой глаза на мокром месте.

Тяжело. Мне было так тяжело, тем более, что за эти два дня я так и не задала отцу главный вопрос, а он… Он тоже молчал. И становилось страшно. Но…

Что бы там ни было, я девочка взрослая, и в конце концов, я обернулась и посмотрела на кровать, где лежала голозадая Машка, махая ручонками. Да, я счастливая. А он… Может, так оно и лучше. Что нам дала наша любовь? Машку? Я ему буду за это благодарна до конца жизни, а ещё? Безумие? В результате которого мы чуть не погибли? Оба. Ведь бывает так, что люди, которые любят друг друга, не могут быть вместе? Бывает. Может, наш случай как раз такой.

Телефон зазвонил снова.

Глянув на номер, улыбнулась. Татка.

— Да, Тань…

— Ну как ты там, Сусанин? — забухтела она. — Алик мне уже все мозги высушил, когда этот проклятущий снег закончится… А я ему что, гидрометцентр? Не могу! Забрала Жорку и свалила к отцу. Он сюда не придёт. Батька ему до конца простить ещё не может, что… Стеф, я на развод подала. Крику-у-у в благородном семействе, кипятком обоссаться. Всё стращают меня, что ребёнка заберут. Наивные. А мой Жорка даже по документам никакого отношения к ним не имеет. И, слава богу, что мой, чтоб ему пусто было, благоверный за границей всё это время шоркался со своими, мать их… Тьфу! Голубями, а сейчас нарисовался. Это его старая грымза вызвала. Он рюхнулся, конечно, документы и всё такое. Сыночка, как-никак, а там… Обломинго, сучий потрах.

— Таат… — я сидела и ухахатывалась с неё, представляя себе эту картину маслом.

— Не, ну а чего? Если у тебя в штанах радуга, так и вешай на мир фонарики, я-то тут с какого бока? — фыркнула она. — Я баба молодая, я трахаться хочу и желательно с утра и до вечера, а потом ещё ночью, а тут сиди, как Пенелопа, и жди у моря погоды. А для чего? Чтобы он потом на меня пялился своими рыбьими глазами: «Татусик, ну ты же всё понимаешь?» Какого хера? Нет, я вас спрашиваю, какого хера оно мне надо? А ты-то как?

Вот он…

Вот тот вопрос, которого я ждала и боялась. Ждала, потому что хотела узнать, боялась, потому что была не готова к ответу на него.

— Таат… — прошептала я.

Голос внезапно сел, я откашлялась, Машка завозюкалась и закряхтела, вздохнув, встала с табуретки и подошла к кровати, наклоняясь над нею, оглядывая розовую мордашку и тут же получая беззубую улыбку.

— Стэф… — вздохнула Верещага. — Не стони! Нужно разобраться со всем дерьмом. Я тут повыясняла кой через кого. Так мне сказали, что твой… Ну в общем… Ранен он был тогда, когда вся эта заваруха случилась. Месяц в госпитале, а потом свалил в какую-то свою Африку.

Сердечко ёкнуло, бухнувшись куда-то вниз, дыхание стопорнулось и внутри так всё заныло, что больно стало. В госпитале… Его ранили, и он был в госпитале. А потом уехал, решив, что меня нет. Вот и вся разгадка. А я, как всегда, напридумывала короб всего, с этой своей уверенностью, что я никому не нужна.

— Ранили?.. Тяжело? — Мне даже говорить это тяжело, ещё и печёт так внутри, словно жар с печи сглотнула.

— Угу… Стэф… Ты там херню-то не городи и ничего себе не придумывай, как ты умеешь. — шипела Татка, а я уже…

А мне уже