За секунду до любви - Вирсавия Вайс

было всё равно. На неё, на этот снег, на слёзы, текущие по щекам, потому что я уже всё знала. Дура! Маленькая дура, которая столько себе всего насочиняла, которая с визгом сунула палку в муравейник и села жопкой на бочку с порохом, которая наворотила столько, что на несколько жизней хватит, и которая только сейчас поняла самое главное… Всё это время я была искренне уверена, что никому не нужна, и меня никто не любит. И поэтому я старалась зацепиться за что угодно, лишь бы поднять собственную значимость хотя бы в своих глазах. Тайны. Скандалы. Интриги. Расследования.

Зачем оно всё было нужно? Да потому что Стефочка-девочка старалась доказать всему миру, какая она раззвездатая, и как сильно она заслуживает любви. Вы только обратите на неё внимание.

И вот сейчас… На тебя обратили внимание все. Орден мужества. Куда ещё-то? В космос на орбиту? Но за всё это время ты так и не поняла, что единственное, чего ты так хотела, было рядом… Он был рядом! Всегда! Но даже здесь я столько всего напридумывала, потому что, как оно оказалось… Я просто не умела любить… И не поняла, что люблю. Не хочу… Ооо! Вот это я поняла очень быстро и просто прямо до трясучки, а вот то, что люблю, я поняла только сейчас, когда сама стала мамой, и когда поняла, что это такое: любить кого-то больше, чем саму жизнь.

— Танечка… — смахивая слёзы, я сидела на кровати, глядя на засыпающую Машку. — Ты скажи папе, что я долго у вас не задержусь… Мне… — я улыбнулась, подтягивая байковое одеялко и накрывая им Маньку. — Нам домой надо… Мы будем ждать папу.

— Ну и слава богу. — тихо засмеялась Татка. — А то, как ты понимаешь, я уже оккупировала твою комнату… Шучу!

— Тань… Я так тебя люблю…

* * *

Меня разбудил не свет, а звук. Низкий, нарастающий гул, от которого задребезжали стёкла в рамах. Он врезался в тишину заснеженного леса, как нож в масло, и разорвал мои тяжёлые, полные обрывков снов, мысли.

Вертолёт.

Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от страха, а от стремительного осознания: точка невозврата пройдена. Нет больше тихой избы, нет убаюкивающего потрескивания печки, нет этого кокона из безопасности и забвения. Пора.

Я резко села на кровати. Машка рядом, завёрнутая в свою пелёнку, лишь недовольно сморщила носик и глубже засунула кулачок в рот, не просыпаясь. За окном — ослепительная белизна и чистое, холодное, синее небо. Снегопад кончился. И этот день перевернул страницы моей жизни, которая так много для меня значила, которая дала мне новую жизнь. Новый смысл и которая… Нет, не так… Я наконец нашла дорогу к себе. Я нашла себя. В этой забытой Богом деревеньке, почти умирая, я нашла себя.

Странно? Я бы сказала, невероятно.

Улыбнувшись, встала и натянула тёплый пушистый свитер, который на мне был как платье. Быстро умылась и выглянула в окно. Над лесом показался вертолёт.

Следующие полчаса слились в калейдоскоп суеты и тихой паники. Бабка Лида, с заплаканными глазами, суетилась, завязывая в узелок последний, стопятисотый, бочонок с клюквой. Дед, мрачный и сосредоточенный, уже выносил вещи к выходу, где на утоптанном снегу чернели два чемодана, три огромноые, просто неподъёмные сумки с провиантом, бочонки с капустой, клюквой, солёными грибами, два кутуля с солёным и копчёным салом и четыре чётвертины крпчёного-же мяса. — наш «гумконвой для голодающей Москвы».

— Возьми, возьми, дитятко, — причитала ба, суя мне в руки ещё и трехлитровую банку с мёдом. — И сальце вот это, скушай сама. Оно с перцем и можжевельником. — Она наклонилась к моему уху, — Афоня сам его коптил по рецепту старому, Сейчас такого и не делают… Ой, — всплеснула она руками, оглядываясь, — да я же тебе туесок с пирожками в сумку положила, ты их в первую очередь съешь, они ещё тёплые!

Я обнимала её, целовала в морщинистые щёки, пахнущие дымом и тёплым хлебом, и сглатывала подступающий ком к горлу.

— Ба, мы вернёмся. Летом. Обязательно. Вы нас ждите.

— Ждать будем, — хрипло сказал дед, грузно ставя на крыльцо рюкзак, в который смело мог поместиться двухкамерный холодильник. — Ты, Стешка, гляди… Там, в городе-то… Осторожней. Люди… Они разные.

Я кивнула, не находя слов. Он был прав. Там, за этим лесом, был другой мир. Мир, где я была мёртвой героиней и живой матерью. Мир, где ждал отец, разрывающийся между радостью и тревогой. Мир, где… где где-то был он, человек, которого я люблю. Люблю так, что не могу без него дышать. Дан.

Имя, которое всю ночь крутилось у меня в голове, как навязчивая мелодия. Воспоминания накатывали волнами в темноте: его холодные глаза в подъезде, первый поцелуй, грубый и жаждущий, его смех, когда мы мчались на байке, его руки на моём теле, его голос, шепчущий «детка»… И боль. Предательство. Пари. Письмо, унесённое ветром. Всю ночь я перебирала эти осколки, пытаясь собрать из них не картину боли, а картину нашей истории любви. Сумасшедшей, безумной, но… Нашей! Пусть через боль! Через всё то, что нам пришлось пройти, но не у всех же могут быть грёбаные единороги. Наши вот сдохли. Бывает и так. Главное, чтобы сейчас было не поздно.

Гул вертолёта стал оглушительным. Снег с крыши избы посыпался хрустальной пылью. На опушку, залитую солнцем, опустилась огромная серая «птица». Из неё выпрыгнули двое мужчин в утеплённых комбинезонах и с серьёзными лицами.

— Стефания Альбертовна? — перекрикивая винты, спросил один, подходя ко мне. — Мы от Альберта Францевича. Поможем с вещами.

— А вы… — я смотрела на них, ничего не понимая.

— Инженеры, — кивнул второй. — Остаёмся здесь до весны. Будем чертежи делать — под дорогу и вертолётную площадку. Приказ.

Приказ. Да, это было на него похоже. Превратить это забытое богом Урочище в точку на карте с логистикой. Чтобы больше никогда его дочь не могла потеряться.

Меня окатило теплом от этой мысли. И страхом. Отец возвращал меня в реальность с размахом, с которым только он умел.

Последние объятия. Бабка Лида прижала к себе Машку, что-то шепча ей на ушко, целуя в макушку, перекрестив на прощание. Потом передала мне. Дед крепко, по-мужски, обнял меня одной рукой.

— Коли что — звони. Мы тут.

Я кивнула, слёзы, наконец, прорвались, но я тут же смахнула их. Не сейчас. Сейчас нужно быть сильной. Для Машки. Для себя. Для той новой жизни, что ждала там, за этим лесом в холодной Москве.

— Пойдём, внучка. — подхватив с крыльца рюкзак, он обхватил меня одной рукой