Я тебя не хочу - Елена Тодорова

был прекратить, — поясняет папа, продолжая расхаживать. — Повесив на Марка убийства, они приложили все усилия, чтобы он не смог оправдаться. А по факту именно отравление вызвало сомнения у следственных органов. Потому и решили его «похоронить», чтобы новых попыток не было. К телефону Артура подключились после того, как Марк вспомнил о несчастном случае с его сестрой. Думали, там какая-то информация между ним и спонсором проскользнет. Понимали, что обычный рабочий не обладает достаточной властью, чтобы причинить кому-то вред в контролируемом властями объекте.

— Охренеть история, — заключает Прокурор.

Я поднимаюсь.

— Эй, молот? — окликает меня Тоха. — Ты куда?

— Спать.

Молот, блядь. Я бы очень хотел быть и дальше просто клоуном. Но так или иначе, скрытой ковкой в каждой моей мысли остается Фиалка. До смерти.

И слава Богу, что она жива.

[1] Книга Исаии, 40:31.

_______________

Девчонки, спасибо за космический отклик и просто за то, что вы здесь

Сегодня максимальная скидка на историю Прокурора и Сонечки "Люби меня": https:// /shrt/VBl2

— Подыграешь мне? Я заплачу. Деньги от него мне не нужны. Но как отказать, если я всеми силами хочу продлить общение? — Что делать? — уточняю сдержанно, тщательно скрывая, что готова ради него буквально на все. — Как тебе помочь? — Притворись моей девушкой. ____ Он не заводит серьезных отношений. С ним может быть только секс. И то, нужно еще постараться, чтобы тебя заметили. Ведь общается Александр Георгиев только с избранными. Обычных людей для него не существует. Меня тоже. Пока жизненные обстоятельства не сталкивают нас во второй раз. А в первый… В первый я в него безнадежно влюбилась. Но об этом нечего рассказывать. Есть ли у меня шанс добиться взаимности сейчас?

77

Тихое, почти гуманное расставание убедительнее смерти.

© Дмитрий Фильфиневич

Три недели спустя

Опыт прошлых жизней — это как скиллы[1], которые ты постоянно носишь с собой, но не имеешь права использовать.

Трэш, не правда ли?

Существовать в этих рамках — тот еще квест, я вас уверяю.

— Рубка с ебанутыми экстремистами? Серьезно? Чувак, ты ведешь себя так, словно ты бессмертный! Че за зверь у тебя по чердаку ходит? Может, он тебе мозги сгрыз? Але! Срочное сообщение: твоя долбаная кукуха улетела и свила гнездо где-то в параллельной Вселенной! — ором гасит меня Тоха.

— Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, — раскидываю без каких-либо эмоций.

После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.

Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.

Я в апатии — драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.

Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.

— Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! — предполагает лось злобно. — Че ты так зациклился?! Ты-то!!!

Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.

— Заткнись, — выдыхаю обессиленно, но жестко.

— А какого хуя ты… — пытается продолжать Тоха.

И меня не на шутку подрывает.

— Заткни. На хрен. Свой. Рот.

Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы — хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.

Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.

И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.

— Ебаный ты, сука, олень! За что?! — рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.

Конечно же, я осознаю, что враг — не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.

— Прости. Я дебил, — роняю убито.

Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.

— Псих, блядь, — рычит между рваными вдохами. — Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!

Что тут скажешь?

Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин — дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.

— Дегенераты, — соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. — Дружба, как и любовь, — это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.

Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.

— Ебать, ты Сократ, Люцифер, — хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. — Ты когда-нибудь катался на комбайне? — спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.

Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.

— Даже не думай, — отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.

— Как ты там сказал? Принимаем все выходки? — ухмыляется лось. Я, мать вашу, буквально вижу, как в его башке дозревает абсолютно идиотская идея. Похлопав меня по плечу, добавляет: — Ну заебца, что мы так четко друг друга понимаем, — с этими словами он сходит с трассы и уверенно пиздует через поле к комбайну.

Я, безусловно, следом иду. Потому что, будь проклят этот гребаный день, дружба превыше всего.

— Эй, дед, — орет Тоха, привлекая внимание хмурого комбайнера. — Дай покататься, дед, — налетает, словно тот — его старый знакомый. Очумевший от такой наглости старик подтормаживает с реакциями. Но отрихтованную рожу лося это нисколько не смущает. Вцепившись в поручни, он уже взбирается на ступеньку комбайна. — Давай, не жмись. Мечта детства, понимаешь? Пару кругов, и верну твою махину.

Минута молчания.

Нет, никого не поминаем — просто мужик смотрит на нас как на полоумных.

— Иди ты на хрен! — выдает по итогу.

Но Тоха, что характерно, не унимается.

— Да ладно тебе, дед! Пятихатку на лапу даю! О, и полбутылки