Я тебя не хочу - Елена Тодорова

Старик фыркает, окрещивает нас шантропой бандитской, но кабину покидает. Мы резво заскакиваем внутрь, сменяя его. Через пару минут, как чемпионы сельхоз-ралли, поднимая неимоверные тучи пыли, рассекаем по полю. Кабина грохочет, мотор ревет, жатка мотает, а Тоха, перекрывая весь этот адский шум, горланит: «Мечта сбывается!».

Сцена эта, конечно, ничуть не круче культовой волчьей из «Ну, погоди!». Раскручивая баранку комбайна, я от души ржу, но где-то глубже жжет тоска. Возможно, ее воспаление провоцирует та самая песня, которую мы с Тохой орем в два голоса:

Мечта сбывается и не сбывается. Любовь приходит к нам порой не та. Но все хорошее не забывается. А все хорошее и есть мечта [2].

В этот момент, как по заказу, к полю подкатывает вызванный ранее Прокурор. Опустив окно, поверх солнцезащитных очков со своим фирменным покерфейсом наблюдает за тем, как мы с Тохой выпадаем из комбайна, расплачиваемся с дедом и, словно герои третьесортного экшна, скачем через поле к дороге.

— Это что, блядь, за фермерский рейв? — любопытствует друг безо всякого энтузиазма, едва мы забираемся в тачку. — Вы, дубины, совсем долбанулись?

Я вопросы игнорирую. Утыкаясь в панель управления, сбрасываю настройки кондиционера до арктического режима и увеличиваю обдув. С кайфом откидываюсь на спинку сиденья.

— Почему сразу долбанулись? Целину поднимаем, — толкает Тоха невозмутимо.

— Это ты о подсолнухах? На полях, которые видели больше тракторов, чем ты учебников? — язвит Прокурор. — В мозгах у тебя целина.

* * *

Вечером, что не редкость, сталкиваюсь с Фиалкой. Мало того, что в академии на каждом углу натыкаемся друг на друга, так еще и в общей тусовке постоянно пересекаемся. Она дружит с Лизой и Чарой, и хоть те не контачат между собой, все трое подозрительно часто оказываются вместе.

В большинстве случаев Шмидт делает вид, что меня не существует, но иногда я ловлю ее взгляд. Этот момент всегда внезапен, будто случайная вспышка света в темноте. В глазах Фиалки есть все: боль, которую она упрямо носит в себе, злость на то, что я здесь, и что ей это небезразлично, непреодолимая ненависть, жгучая любовь и память о каждом из тех шести раз, когда ее сердце разрывалось из-за меня.

И пусть она никогда не скажет об этом, я знаю, что ее мир без меня столь же пуст, как и мой без нее.

Что же до клятвы, которая стала новым проклятием, я взял за правило при встречах с Лией вести себя как конченый ублюдок. Вот и все, что я делаю, чтобы слезть с этой гребаной вечной любви.

— Шмидт, — выбиваю вместо приветствия, когда во время очередной сходки удается поймать ее одну в полумраке кухонной зоны. Слава всем небесным силам, ни одна шкура не догадывается, каких трудов мне стоило незаметно просчитать этот маневр.

— Фильфиневич, — отражает Фиалка мне в тон.

Стоим вдвоем у холодильника. У каждого конкретный запрос. Но ни один из нас не пытается его реализовать.

Отыгрывая свою убогую роль, даю глазам волю шарить по Лие с голодной наглостью: высокие толстые косы, готический мейк, связка стремных талисманов на шее, блестящий, как шапочка из фольги, топ, рваные, но ни черта не модные джинсы.

— Смотрю, ты сегодня прям вся в своем стиле: безвкусица с претензией на оригинальность.

На хрена я это говорю? Зачем снова лезу? С какой целью пытаюсь задеть? Почему, мать вашу, не получается просто держаться подальше?!

— А ты, я смотрю, взгляда оторвать не можешь, — парирует Фиалка со снайперской точностью.

Не в бровь, а в глаз. Не могу.

Как раньше умудрялся отрицать, насколько она красива?

Додик, блядь.

— Мне нравится, что ты так стараешься, Дима, — продолжает Лия, жертвуя на мое уничтожение свою самую обаятельную улыбку. — Я даже благодарна тебе за то, что ты такой придурок. Так проще тебя презирать.

Кривлю губы в ответной гримасе.

В моменте ненавижу все на свете: примитивную современную музыку, говенное освещение, бездушный дом и, блядь, самого себя. Но не ее. Увы, не ее.

— В таком случае советую записаться на какие-то курсы по адекватному стилю, чтобы на тебя не только я обращал внимание, — хамлю, не в силах остановиться.

Внутренне же весь сжимаюсь. Током прошивает, когда вдумываюсь в брошенное, как перчатка, предложение.

Лия Шмидт — богиня бунта. Ее дерзость — это своего рода искусство. Я восхищен, признаю. Я, черт возьми, тащусь от ее токсичного снисхождения к моим буржуазным повадкам. Что если кто-то и правда нарушит эту уникальность? Быть личностью в обществе однотипных ботов — это, мать вашу, вызов. Стадо всегда посягает на свободу, пытается сломать, принизить и, в конечном итоге лишив исключительности, обтесать под примитивную норму.

— Ты уверен, что тебе реально понравится, когда на меня кто-то, как ты говоришь, обратит внимание? — роняет Фиалка с той самой издевательской улыбочкой, от которой у меня, как по волшебству, всегда перегорает предохранитель.

Твою ж мать!

В моей душе растет ураган. Ревность, уязвленное самолюбие, гнев — все сбивается в месиво. И эти яростные чувства настолько сильны, что практически неконтролируемы.

— Есть такие смертники? — швыряю свирепо.

— Вас, Дмитрий Эдуардович, это ебать не должно, — отвечает Лия с несвойственной ей грубостью и столь же нехарактерной крайней степенью вежливости.

Разносит. Вдребезги.

Влепи она мне пощечину, эффект был бы менее разрушительным. Стою с отвисшей челюстью, пока эта, блядь, богиня гордо удаляется с поля боя.

— Ушлая твоя морда, — выводит меня из транса выросший по другую сторону барной стойки Прокурор. — Ты забыл, за чем шел? Спешишь как на суд. Где мое пиво?

— Это я-то ушлая морда? — подхватываю, без суеты втягиваясь в привычный фарс. — Знаешь, когда болгарин родился, еврей перекрестился[3].

— У еврея просто опыта маловато, — вставляет примкнувший к Георгиеву Тоха.

Присвистываю, чтобы показать, будто возмущен его наглостью.

— А вот это ты, сынок, зря, — заявляю с шутливой угрозой. Вытаскиваю из холодильника бутылки и со стуком ставлю на стойку перед братвой. — У бати столько опыта, поделись только — весь мир охуеет, — заряжаю внушительно, попутно срывая с тары крышки. — Лакайте, уроды, — приглашаю любезно.

Пока мы страдаем херней, Шмидт возится с подросшими щенками. Хотел выбросить их, ей назло. Но не смог. Сука, конечно, не смог. Она это понимает и, как ни странно, ценит. Когда встречаемся взглядами, вижу в ее глазах благодарность и неподдельную радость. Эти чувства рождают внутри меня ответную бурю. Сердце в ней захлебывается, когда приходит напоминание, что мир без Фиалки не имеет смысла, вкуса и красок. Все равно, что находиться под толщей воды — как ни