Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– «Для тебя держит лестницу ветер»[175].

Теперь уже и Венди смеялась, даром что не помнила, когда с ней в последний раз такое было.

– Это трепет борьбы, Эйзенберг, – сказала она.

– Погоди, откуда строчка? Из «Уайтснейка»[176], что ли?

– Из «Уайтснейка», ха! И как не стыдно? Это же «Сервайвор»[177].

– Точно.

Майлз приник к плечу Венди.

– Бог не дает испытаний больше, чем по силам человеку, – шепнула Венди, целуя его в темечко.

– Может, хоть это «Уайтснейк»?

Она улыбнулась:

– Нет. Так мой дедушка говорил. Вот мне и запало.

Майлз только хмыкнул.

– Послушай, нам обоим досталось. Но ты ведь знаешь, как сильно я… В смысле, я не подарок. И в целом, и в качестве жены.

Венди виновата, очень виновата. Закрылась от Майлза, когда Айви умерла. В сексе отказывала ему, обижала походя, не давала себя утешить; вообще вела себя так, словно утешение необходимо только ей одной. Из супружеской постели его вытурила, да еще и наслаждалась: можно теперь раскинуть руки-ноги, да и прохладнее гораздо. Видеть Майлза не желала – да за одну секунду такой неприязни прощения ей не будет! Она вдохнула запах его волос.

– Я могла бы сказать: ничего личного. Но это неправда. Потому что ты – мой человек, а я… ну ты в курсе. Что за фигня, Майлз? Выходит, мы самых дорогих людей обижаем потому, что уверены – никуда они от нас не денутся?

– Было, да быльем поросло. Раз уж у нас сегодня вечер цитат и поговорок.

– Я тебя люблю. Моя любовь колоссальна. – Снова защипало в глазах, но на сей раз Венди не пыталась сдержать слезы.

– А моя – китообразна, раз уж речь пошла о колоссах. Так-то, Венди Эйзенберг.

Майлз единственный всегда говорил с Венди как с равной себе по интеллекту. Ее ладонь скользнула от ремня его брюк вниз. Под пальцами запульсировало – привычно, жарко. Восхитительно. Захотелось слиться с Майлзом и силой своей любви удерживать его на этом свете.

Некоторое время Майлз молчал.

– Все ведь утрясется, Венди?

В последний раз она видела его таким перепуганным, когда рожала Айви. Откуда ей знать, утрясется или нет?

– Конечно, Майлз.

– И мне так кажется.

– Могу вместо тебя умереть. – Венди практически взяла свои слова обратно.

– Лучше живи. – Майлз поцеловал ее грудь. – Но великодушие твое я ценю.

Смятение, охватившее Вайолет, – в чем его причина? Оно характерно для любой женщины, только что благополучно разрешившейся от бремени? Или предполагаемое материнское счастье безнадежно запятнано предшественниками крошки Уотта – ее сыном-отказником и умершей дочкой Венди? Другие молодые матери тоже, едва выдохнув после родов, пускаются блуждать по змееобразным коридорам подсознания, оценивать свои чувства по шкале эмоджи? Прослезиться, впервые увидев свое дитя, конечно, нормальная реакция свежеиспеченной матери – но каков процент матерей, у которых слезы льются не от одного только восторга и изнеможения? Каков процент тех, кому в родильной палате мерещится некто, кто в мгновения, предположительно счастливейшие из доступных человеческому существу, чует запах смерти? Слава богу, Мэтт вроде ничего не заметил. Хоть один из присутствующих переживает то, что надо, – а именно незамутненную радость.

Родители Мэтта уже вылетели из Сиэтла, родители Вайолет застряли в пробке. Надо позвонить Венди: недопустимо, чтобы сестра узнала новость от их восторженной матери. Но в голове крутится голосовое сообщение – первое из оставленных Майлзом в тот день, когда родилась Айви: «Привет, Вайолет, тут такое дело… короче, все плохо». Несколькими часами ранее Мэтт предложил ей руку и сердце (они сидели у Фонтана Времени, на скамейке); теперь застыл позади Вайолет, как бы со спины ее прикрывая. Услышав про «все плохо», распростер объятия, и Вайолет, прижавшись к его груди, разревелась. Боль за Венди, чувство вины за пропущенные звонки – все вышло слезами. В том числе стыд. (Тогда Вайолет не рискнула развить эту мысль, а состояла она вот в чем: Вайолет и не собиралась присутствовать при родах Венди, пусть даже роды случились бы когда положено, пусть даже Венди разрешилась бы здоровенькой девочкой.) Вайолет уже планировала поездку в Сиэтл для знакомства с родителями Мэтта, уже подгоняла даты под срок, определенный для Венди. Ибо знала: она не сможет, ну вот просто не сможет, и все тут, вновь через это пройти, даже и в качестве свидетельницы. И неважно, что Венди в ней нуждается и что сама она очень рада за сестру и зятя. Ей и первого опыта хватило; она тогда едва выжила. Словом, никогда Вайолет не отплатить сестре той же монетой.

А тогда, в тот вечер, с каждым новым голосовым сообщением от Майлза вползал в сердце, обосновывался в груди страх: ехать к сестре таки придется. Мало ли, что ребенок родился мертвым. Вайолет не откосить, она снова окажется в пустой родильной палате вместе с Венди. Все повторится, только навыворот, – железистый запах крови, неестественная белизна простыней. А горе Венди – что оно сделает с Вайолет! Всколыхнет, вытянет на поверхность воспоминания, которые Вайолет заталкивала поглубже. Времени с ее родов минуло слишком мало, эмоции свежи и в совокупности с отчаянием Венди будут просто сокрушительными. А вышло, что Венди вовсе и не хочет общаться с Вайолет. Лежит, на себя непохожая, – предсказуемо, конечно, после пережитого, а все-таки странно. Тон – ледяной; да еще это заявление – незачем, мол, было Вайолет напрягаться, да эти заезженные, однако ранящие фразы в ответ на неумелые утешения. Ясно, Венди такое перенесла, такое… Стоп. А только ли травмой вызвана ее нарочитая неприязнь? А не примешана ли сюда обида на Вайолет, в глазах Венди – предательницу? Венди не знает, не может знать о планах Вайолет насчет Сиэтла – но Вайолет в них повинна, а чувство вины само собой не возникает. Раз возникло, значит, было из-за чего. Наверно, от Вайолет этой самой виной разило, вот Венди и учуяла. В конце концов, она Вайолет насквозь видит, чего больше никому в мире не дано.

Вот почему для звонка сестре понадобилось собрать в кулак все мужество. Уотт – здоровенький, очаровательный живчик, с рождения обладающий навыком впадать в фазу быстрого сна, – посапывал у Вайолет на плече; Мэтт одним пальцем гладил мягонькую его коленочку. Вайолет сделала глубокий вдох, потянулась за телефоном, набрала номер Венди.

Венди примчалась почти сразу – с неготовой, а потому неозвученной сентенцией о сестринских обязанностях, с букетом пышнейших георгинов и коробкой кубинских сигар. Сигары сразу плюхнула Мэтту на колени, причем этак запросто. Швырнула пальто на стул, несколько секунд кривилась,