Опьяненная любовью - Рокиа

голову, лишенная малейшего подобострастия или уважения. Он фиксирует каждую деталь, но не роняет ни слова. Лишь кривит губы в едва заметной, порочной ухмылке и скрывается в темноте спуска. Солдаты тенью следуют за ним.

Зачем… зачем он спускается в подвалы в такой поздний час? Вскидываю глаза на Сафира, но тот трусливо прячет взор — точь-в-точь как убийца, бегущий от призраков собственного разума. И до моего сознания наконец доходит страшная догадка. Я могла бы закричать, орать до тех пор, пока весь дворец и вся нация не пробудились бы от моего вопля.

Гром. Резкий выстрел с корнем вырывает тишину подземелья.

Вздрагиваю всем телом.

Гром. Второй выстрел.

Воздух намертво застревает в моих легких, а пульс сумасшедшим набатом бьет по барабанным перепонкам.

Гром. Третий выстрел.

Я застываю, точно пригвожденная к каменным плитам пола, мышцы натянуты как скрипичные струны.

Тяжелая дверь распахивается, и из темноты выходит Верховный жрец, совершенно буднично поправляя обшлага своей белоснежной сутаны. Он двусмысленно подмигивает мне и как ни в чем не бывало удаляется прочь вместе со своим конвоем.

Я не знаю, из каких потаенных глубин выковыриваю крупицы мужества, чтобы ступить на эти ступени, но ноги сами несут меня вниз — прежде чем рассудок успевает сложить фрагменты той чудовищной картины, которую я до конца дней мечтала бы развидеть.

Изнанка этого склепа полностью опустошает меня.

Мой истошный, безумный крик разрывает каменные своды тюрьмы.

Артур

Солнце еще не взошло, непроглядная тьма окутывает лесную чащу, а ветер лениво шуршит по траве и кронам вековых деревьев. «Эдоардо до сих пор нет».

Элайджа, застывший по правую руку от меня, бдительно сканирует каждый куст тяжелым, суровым взором. Он не двигается. Я прижимаюсь к нему ближе, распластавшись на животе, впрессовав грудную клетку в сырую землю и вытянув ноги. Мы затаились за массивным стволом поваленного дерева, удерживая безопасную дистанцию в строгом соответствии с планом, который начертили в убежище.

Слегка приподнимаю голову: Лавиния примостилась на ветке исполинского дерева прямо над нами, крепко сжимая в пальцах бинокль. Я позволил ей отправиться с нами лишь на одном условии — она займет позицию дозора. Это безопасная высота, неуязвимая для внезапных атак и идеальная для перехвата любого подозрительного движения.

Её лоб прорезала глубокая складка, а плечи окаменели. Обида удерживает её сердце в заложниках, а тревога сковала каждую черточку бледного лица. По тому, как крупно дрожит её нижняя губа, а кончик носа заалел, я безошибочно понимаю: она замерзает. Напрягаю всю свою волю, чтобы отвести взгляд до того, как наши глаза встретятся.

— Элайджа, — шепчу я едва приметным выдохом, чтобы она сверху меня не услышала. Сбрасываю с плеч тяжелую черную куртку, оставаясь в одной толстовке. — Лавиния жутко замерзла.

Протягиваю ему вещь, и Элайджа без лишних расспросов перехватывает ткань и поднимается во весь рост.

— Лавиния, накинешь еще одну куртку?

— Спасибо, Элайджа, ты буквально читаешь мои мысли. На этой ветке форменный ледник. — Чистый, хрупкий голосок, способный воспламенить каждую клеточку моего существа.

Элайджа снова ложится на землю рядом со мной, принимая прежнюю позу, и пристально всматривается в мое лицо.

— И долго ты еще планируешь внушать ей, будто питаешь к ней лютую ненависть?

«Внушать ей, будто питаю к ней лютую ненависть».

— Ни в одной из прожитых жизней, ни в одном из миров или обличий я бы в жизни не смог возненавидеть эту девочку.

— О, в этом я уверен лучше кого бы то ни было… поверь мне, — отзывается он тихо, и его голос звучит как единственный свидетель моих самых потаенных чувств. — Так зачем ты выстраиваешь этот фарс? В этом нет ни капли смысла… если только ты не отталкиваешь её ради того, о чем я думаю.

Он касается моего плеча, я поворачиваю голову, и наши взгляды сталкиваются на миг. Я выкладываюсь на полную, чтобы замаскировать тот океан боли, в котором заживо тону, но он без труда проходит сквозь мои заслоны и добирается до сути.

Его лицо мгновенно озаряется догадкой. Я снова устремляю взор на пустой горизонт.

— К тебе возвращается память. — Он осознает это с ликованием, которого я не разделяю. — Почему ты скрыл это от меня?

Мой разум действительно затопила лавина воспоминаний из прошлых перерождений — обрывки картин и звуков моей сущности в других сотнях прежних воплощений. Меня буквально разрывает от этих образов.

— Это лишь отдельные вспышки, ничего цельного.

Он недовольно качает командой:

— Твоя память еще не восстановилась до конца, иначе ты бы уже слился в единое целое с тем, кем являешься на самом деле — со Злом. Но это уже колоссальный прорыв! А значит… — он делает секундную паузу. — Ты обязан был увидеть её. — Он чеканит последнее слово, безошибочно нащупав самое слабое, уязвимое звено в моей броне.

Она. Лавиния.

— Закрыли тему, давай сосредоточимся на операции.

— Ты держишь её на дистанции лишь потому, что боишься намертво сковать её со своим проклятым роком. Ты задыхаешься от вины из-за нее.

Хмурю брови. С какого перепугу он читает мои мысли, словно раскрытую книгу? Он ухмыляется, будто услышал мой немой вопрос.

— Артур, я нянчил твое самое первое воплощение, я был твоим тюремщиком, кормил тебя и врачевал твои раны. Ты можешь перерождаться хоть сотню раз подряд, но твоя логика ни на йоту не изменилась с пор того десятилетнего мальчишки, которого собственный отец заживо замуровал за железной решеткой.

Меня пробирает ледяная дрожь.

— Я — это не он. — Я чеканю каждое слово с мучительной медлительностью. — Вбей это в свой кусок черепа и навсегда выжги любые безумные надежды на эту вендетту.

Я не помню ничего из тех событий, что развязали этот ад, и не испытываю ни малейшего желания вспоминать. Я до последнего вздоха буду противиться тому, чтобы вновь нажать на тот внутренний спусковой крючок, который лишает меня рассудка и позволяет инородной твари управлять моими действиями.

Что бы за скверна ни обитала внутри моей плоти, я никогда в жизни не позволю ей прорваться наружу.

Элайджа тяжело вздыхает:

— Я наивно полагал, что ты примирился со своим истинным «я», но мы слишком далеки от слияния того, кем ты был, с тем, кто ты есть сейчас.

— Я не намерен устраивать новые кровавые бойни.

Детали последних секунд жизни Короля Давида преследуют меня по пятам; что бы я ни делал, я физически вижу бурую кровь, стекающую по моим ладоням, и не важно, сколько часов я провожу под горячими струями воды… эти багровые пятна остаются на коже, равно как