Опьяненная любовью - Рокиа

в бездонную пустоту. Испачканные в грязи волосы, не успевшие сомкнуться веки, посиневшие губы и мертвенно-серая кожа… тело, у которого с корнем вырвали остатки человеческого достоинства, бросив в грязь как постыдную, гнилую вещь.

Тело женщины, которая меня вырастила и вынянчила. Той, что бережно направляла каждый мой робкий шаг в стенах этого дворца, чья мудрость и благородное изящество заставляли трепетать любого, кому доводилось её знать.

— Нет! — Воздуха критически не хватает, я прижимаю ладонь к груди, пока кожа начинает полыхать так, словно её окатило волной раскаленной лавы.

Наглый хохот ублюдков, празднующих триумф, — так, словно этот труп является трофеем, достойным их шкурных рукоплесканий, — детонирует внутри меня яростную, монструозную реакцию, которая станет их приговором. Сжимаю кулаки, наблюдая, как они хрипят, испуская дух, готовый вырезать их всех до единого без капли жалости.

Но внезапная пуля сносит левое плечо Эдоардо; он с глухим стоном валится на землю, судорожно впиваясь дрожащими пальцами в рану, чтобы унять кровотечение. Выстрел прилетел прямиком из нашего укрытия, и у меня нет ни единого сомнения в том, кто спустил курок. Лавиния мертвой хваткой сжимает в руках винтовку Элайджи, полностью ослепленная бешеной яростью.

«Знай: если Эдоардо действительно посмеет отправить их на плаху, я лично выпущу ему кишки».

Эти слова громом грохочут в моей голове, как никогда прежде. Элайджа пытается перехватить оружие, но она, не колеблясь ни секунды, досылает следующий патрон в патронник.

— Закройте собой Его Величество! — Истошный вопль Жреца срывает гвардию в атаку.

Лавина вооруженных до зубов людей несется, чтобы взять меня в кольцо, но самым опасным существом во всей этой вселенной сейчас является девчонка с глазами цвета грозового неба. Девочка, которая не остановится, потому что полностью лишилась рассудка. В эту секунду ничто на свете не способно укротить её гнев.

Она ни за что не поверит мне, кричи я ей, что Эдоардо никогда в жизни не желал смерти Дамы. Не поверит, скажи я, что мой брат прямо сейчас захлебывается слезами — и вовсе не от боли из-за пробитого плеча, а от чего-то бесконечно более глубокого, имеющего те же самые корни, что и её безумный крик.

Лавиния снова наводит ствол прямо на Эдоардо, распростертого на траве, и я слепым импульсом швыряю себя на его тело, закрывая собой как щитом.

Гром.

Скрежещу зубами от судорожного стона, едва пульсирующая, разрывающая боль кромсает моё левое предплечье. Лоб мгновенно покрывается крупными каплями пота; опустив взгляд, я замечаю, как багровое пятно стремительно расползается по ткани толстовки. Пуля Лавинии прошила мою плоть, и, быть может оттого, что этот свинец выпустила именно она, её бешеная желчь в долю секунды впрыскивается в мою кровь, точно смертоносный яд. Делаю глубокий вдох, но внутренний пожар моего существа пожирает меня изнутри, становясь абсолютно невыносимым.

— Так это и был… ваш план? — Эдоардо судорожно хватает ртом воздух. — Вы изначально жаждали… прикончить меня? — выплевывает он со шкурной ненавистью. Наши взгляды сталкиваются на миг. Я не знаю, что именно он видит в моих глазах, но дикая смесь безумия и дикого террора берет его в заложники — он больше не верит мне ни на грош. Лихорадочно отползает назад, отталкиваясь ногами от земли.

Я поднимаюсь с величайшим трудом, намертво прижав пробитую левую руку к груди. В последний раз бросаю быстрый взгляд за спину: на ветвях деревьев не осталось и следа ни от Элайджи, ни от Лавинии.

Не успеваю я развернуться, как очередной выстрел бьет мне прямо в ногу, но, в отличие от пули Лавинии, этот металл не способен рассечь мою кожу. Он мгновенно превращается в пепел при малейшем соприкосновении с телом. Штурмовики перед моими глазами в ужасе пятятся назад, группа бойцов подхватывает Эдоардо под руки и спешно укладывает на седло коня, уводя на дистанцию.

— Спасайте Его Величество и не смейте щелкать клювом! Кожа Зла — это чистый огонь, бейте их мечами! — орет один из офицеров.

— Рубите их мечами! — вторит ему другой.

Они лавиной бросаются на меня, и я не успеваю зафиксировать тот миг, когда мой рассудок полностью отделяется от плоти, начисто стирая любые внешние звуки. Посреди той кровавой бойни, виновником которой я становлюсь в долю секунды, единственное, что я отчетливо вижу, — это тело Дамы, брошенное на растерзание в грязь, зажатое и растаптываемое сапогами гвардейцев.

Я шагаю вперед, ноги с каждым шагом глубоко тонут в вязком иле, удерживая у груди неподъемный груз бездыханного тела. Мертвой хваткой сжимаю пальцы на белоснежной простыне, намертво прижимая её к себе. Её леденящий холод — это маркер безмолвного сосуда, который без капли жалости лишили любых прав на жизнь.

Отыскиваю глазами зарубки, которыми Элайджа предусмотрительно пометил стволы вековых деревьев вдоль всей чащи, как и регламентировал наш план на случай катастрофы, и следую по ним.

Кровавый след, тянущийся за моей спиной, — единственный немой свидетель той бойни, которую мои собственные руки сотворили в одно мгновение. Я полностью потерял сознание. Снова. И пришел в себя лишь тогда, когда обнаружил в ладони окровавленный эфес меча и растерзанные, изувеченные трупы гвардейцев, усеявшие траву.

Ощущение такое, словно моё сознание просто выключают, разум перестает функционировать, пока плоть хладнокровно вырезает всё живое вокруг.

Резкий свист заставляет меня замереть на месте. Вскидываю глаза.

Элайджа делает мне знак остановиться, примостившись на ветви дерева с винтовкой за плечами. Одним махом он спрыгивает на землю, и ворох сухих листьев летит ему вслед. Его тяжелый взгляд падает на тело, которое я прижимаю к груди, и глубокая скорбь мгновенно искажает его лицо.

— Я глубоко соболезную вашей потере, мой господин. — Он мягко опускает ладонь мне на плечо. — Вы всё сделали правильно, забрав её с собой. Мы предадим её тело земле со всеми почестями.

Ни в одном из своих самых кошмарных снов я не мог помыслить, что застану её в таком жутком надломе. Женщину, которая лично учила меня взращивать в себе любовь к собственному народу и видеть, как эта преданность расцветает пышным цветом — точь-в-точь как мои тюльпаны. Ту, что неустанно следила, чтобы я не сгорел заживо, раздавленный бременем колоссальной ответственности и священного долга.

Ту, у которой я учился безошибочно отличать добро от зла, истину от лжи, белое от черного.

Элайджа бережно протягивает руки, и я с величайшим, удушающим облегчением передаю тело Дамы в его объятия. Тот вакуум потери, что затапливает моё существо, едва её плоть отрывают от моей груди, полностью уничтожает меня.

— Я… я не хотел этого, — вина камнем придавливает меня к земле.

— Я