Опьяненная любовью - Рокиа

Визгливый женский голосок болезненным набатом бьет по барабанным перепонкам. Вскидываю тяжелый взгляд как раз в то мгновение, когда в шатер бесцеремонно залетает Анна — моя кузина, только что вернувшаяся из инспекционной миссии на дальних рубежах границы, которая держала её вдали от столицы все эти недели. Она летит прямо ко мне, и в её глазах дикое отрицание мешается со скорбью.

— Этого просто не может быть, — бормочет она сорвавшимся, тонким как нить голосом.

Тяжело, с хрипом вздыхаю:

— И тем не менее, мы имеем то, что имеем.

— Да ты и сам прекрасно знаешь, что он в жизни не пошел бы на твое убийство! Хватит разыгрывать этот фарс! Мы выросли бок о бок с Артуром, я ни за что в это не поверю! — орет она своим дребезжащим тоном, от которого моя головная боль становится просто невыносимой.

Пытаюсь приподняться на постели, чтобы сесть; лекарь тут же бросается мне на помощь, подставляя плечо. Коротким кивком приказываю ему убираться прочь и оставить нас наедине. Он подчиняется сию секунду, и не успеваю я моргнуть, как они с медсестрой испаряются из шатра. Поднимаюсь на ноги и перехватываю ладонью металлическую стойку, удерживающую капельницу.

— Тебя там не было, Анна, и ты не видела изнанки того ада, что лицезрел я.

Она хмурит брови, принимая боевую стойку:

— Ах вот как? И что же такого ты там разглядел? — бросает она мне вызов. — А хочешь, я напомню тебе то, что я наблюдала все эти чертовы годы? Я видела брата, который всегда закрывал твою шкуру щитом и лично учил тебя защищаться. Какое извращенное, больное сознание стало бы вытворять подобное, будь его истинной целью твое уничтожение?

— Он зарезал нашего отца, — чеканю я в ответ, но она не отступает ни на шаг, продолжая выгораживать Артура с той фанатичной уверенностью, которая с треском разбивается о реальность того, кем он стал. — Анна, до твоего разума вообще доходит, что именно этот ублюдок сотворил?

Записи с камер внутреннего наблюдения, зафиксировавшие, как он хладнокровно кромсает прежнего Верховного жреца и Короля Давида в коридорах замка, уже слиты в медиапространство и вовсю циркулируют по всем каналам.

— Твой отец был монстром, который превратил всю твою жизнь в непрекращающуюся пытку, — отрезает она, и в её глазах залегает тяжелая тень.

— Но Артур пронзил его плоть без секундного колебания. Сегодня в лесу я наивно полагал, будто передо мной всё еще стоит мой прежний брат… Будто в этой бездне теплится хотя бы ничтожная искра надежды, — признаюсь я сквозь зубы. — Но единственное, что я там разглядел, — это чистая смерть, которую он шлейфом тащит за собой повсюду, куда бы ни ступила его нога. Его глаза, Анна… они меняют цвет, и этот ублюдок не ведает пощады. Он в одиночку пустил на фарш целый штурмовой взвод гвардии — человек за человеком, и на его лице играла садистская, довольная ухмылка. Кровь пьянила его до такой степени, что когда брызги осели на его скулах, он слизывал их с собственных пальцев.

Анна испуганно моргает и застывает в гробовом молчании. Её веки увлажнились, но она из последних сил сдерживает слезы.

Делаю несколько шагов вперед, сокращая расстояние, и останавливаюсь в считанных миллиметрах от её носа:

— Ты и в самых кошмарных снах не способна вообразить, кем эта тварь является на самом деле.

Громогласные, показушные рукоплескания на заднем плане мгновенно крадут наше внимание. Отворачиваюсь от Анны; Верховный жрец, до этого ошивавшийся у входа в шатер, плавной походкой заходит внутрь, самодовольно хлопая в ладони.

— Блестящий монолог, Ваше Величество, — комментирует он с сытой ухмылкой. — Достойный того венца, что покоится на вашей августейшей голове.

Анна одаривает его этикетным кивком и спешно вылетает наружу. Весь тот замок из иллюзий, что она так бережно выстраивала в своей голове, держался лишь на её слепой привязанности к Артуру. Любовь, которая с самого раннего детства намертво приковывала её к нему, теперь обернулась против неё самой, сделав абсолютно слепой перед лицом фактов.

— А вы имеете представление о том, что именно не достойно этой короны?

Он перестает хлопать, и его маска мгновенно меняется. Эта тварь мигом берет в подкорку, к чему я клоню: к тому занимательному факту, что он устроил за мной шпионскую слежку со своими цепными псами и приказал трусливо прикончить Придворную даму без моего официального согласия.

— Мы выдвинули отряды исключительно ради вашей личной безопасности, Величество. Не вмешайся мы в ту секунду — и кто знает, в каких казематах сейчас гнило бы ваше тело.

— Что-то я не припомню, чтобы нижайше вымаливал у вас содействия, Верховный жрец.

На его губах расплывается порочная улыбка:

— Мой священный долг — предвосхищать любые нужды вашей короны, и я обязан оберегать вас даже от ваших собственных необдуманных шагов. Понимаете ли… в народе вовсю ходят нехорошие толки.

Сжимаю челюсть до хруста, прошивая его уничтожающим взглядом:

— Вы что, сука, вздумали мне угрожать?

Он взрывается громоподобным, издевательским хохотом, делая шаг ко мне и по-хозяйски перехватывая деревянный посох. Искусственный свет походной лампы яркими бликами режет глаза, отражаясь от серебряного корпуса часов на его запястье.

— И как же я, по-вашему, смею вам угрожать? Величество, не извольте забывать, на каком незыблемом порядке зиждется это королевство. Более того, позвольте мне слегка освежить вашу память: если подданные заподозрят, что их новый государь слишком слаб и малодушен, чтобы сойтись лицом к лицу с врагом — ведь вы так и не соизволили выдержать Три испытания… — Он картинно выгибает брови с фальшиво-сокрушенной миной на лице. — Что ж… тогда Совет будет вынужден искать иные решения для блага нашей державы.

Искры шкурного, садистского удовольствия полыхают в его глазах.

— Только не говорите мне, будто вы убиваетесь по этой Придворной даме? На неё и так клейма негде было ставить, она была приговорена к плахе, так что днем раньше, днем позже — какая, к черту, разница? Для изменников родины поблажек не существует, вы и сами это прекрасно знаете. Народ неотрывно созерцает нас и вершит свой суд.

Он с силой опускает ладонь прямо на мою рану, применяя легкое, но точечное давление, которое заставляет меня до крови прикусить щеку изнутри, чтобы не издать позорного стона.

Его манифест предельно ясен, хоть и завуалирован под фальшивый этикет дежурной учтивости. Эта тварь смотрит на меня с удушающим омерзением. В его глазах я — лишь плебейская, ничтожная пешка, которую он вынужден двигать по доске,