Во власти чувств - Эмилия Вон

Особняк можно было условно поделить на западное и восточное крыло. Крышу венчали три башни разной высоты, превращая его в настоящий старинный замок, пристанище диснеевских принцесс. Окна украшали витражи, некоторые из которых скрывались за строительными лесами и находились на реставрации, что, впрочем, не портило общий вид. На прилегающей территории расположился сад с фонтанами. Широкая каменная лестница вела на крыльцо с гигантской дверью без ручек. Ее украшал рельефный декор в виде головы льва, из пасти которого торчал дверной молоток. Фигурные петли дополняли композицию. Сам особняк был обнесен каменным забором.

Я поднялся по лестнице и зашел в дом. Комната на первом этаже была украшена так, как я и хотел. Оглядевшись вокруг и убедившись, что все на месте, я посмотрел на часы. Адриана вот-вот должна была приехать.

Черт возьми, я волновался. Уверен, давление поднялось, а пульс подскочил, потому что я чувствовал, как мои внутренности скручивались, а сердцебиение с каждой секундой учащалось. Ладони и лицо вспотели. Я переживал, как подросток перед первым свиданием. Собственно, так оно и было.

Чтобы немного успокоиться, я стал считать и дошел до тридцати пяти вместо десяти, как хотел изначально. Но счет пришлось остановить, как только я услышал шорох шин въезжающего на гравийную дорогу автомобиля.

– Это всего лишь свидание, а не свадьба. Пока. Успокойся. – Сделав последний вдох и набравшись смелости, я вышел из комнаты и направился навстречу девушке, ставшей причиной моих переживаний.

Адриана

Шесть часов назад

Сегодняшнее утро было особенным. Впервые за несколько месяцев я проснулась без ноющего чувства внутри и с улыбкой на лице. Никаких кошмаров, плохих мыслей или предчувствий.

С самого пробуждения я предвкушала обещанное свидание. Я не имела представлений о планах на вечер и как бы ни пыталась разузнать детали у Алессио, он молчал. Игнорировал все мои вопросы и переводил разговор на другую тему.

Я лежала в кровати и смотрела в окно, не торопясь вылезать из-под теплого покрывала, когда в дверь постучали.

– Входите. – Я присела и поправила волосы, спадающие на лицо.

– Пора просыпаться, mio bambino. – Мариэтта зашла в комнату с большой коробкой в руках.

Она подошла к кровати и положила коробку на край, ухмыляясь так, словно в ее руках был весь мир. Я отбросила покрывало и подползла к ней.

– Что это?

– Не знаю, но это тебе. – Теплая улыбка украшала ее морщинистое лицо.

– Мне?

Няня кивнула, подтолкнув большую белую коробку с золотыми цветами ко мне. Она была перевязана атласным бантом. Я потянула за его концы и открыла крышку.

– Ах! – воскликнула няня, когда мы обе увидели, что лежало внутри.

Это было аккуратно сложенное платье. Я потянулась за ним и вытащила из коробки.

Оно было потрясающее. Лиф с глубоким вырезом на тонких бретелях был выполнен из нежнейшего атласа изумрудного цвета. Верх задекорирован стразами, а длинная юбка струилась несколькими слоями шифона разных оттенков изумруда и сапфира, в цвет наших глаз. Я улыбнулась, подумав о том, что он продумал даже такую мелочь.

Конечно, я знала, от кого был подарок, но все равно заглянула в коробку, чтобы найти там записку. Осторожно отложив платье на кровать, я развернула открытку.

– Ну же, дитя, что там написано? – с нетерпением спросила няня, пытаясь заглянуть через плечо.

– Ох, святые угодники. – Няня прижала руку к груди. – Этот парень знает, что делать, чтобы покорить тебя.

Она была права: каждым действием, каждым словом Алессио все больше овладевал моим сердцем. Он дарил мне эмоции, о существовании которых я раньше и не догадывалась. В нашем мире так мало было женщин, осчастливленных в браке, и так редко можно было услышать о красивых и милых жестах со стороны мужчин. Мне же хотелось кричать всему миру о своей любви к Алессио, и сегодня я была намерена начать с него. Он должен был знать, что мое сердце принадлежит ему. Всецело.

Я не заметила, как по моей щеке покатилась слеза, пока Мариэтта не протянула руку и не стерла ее. Я подняла голову и посмотрела на няню: в ее глазах застыли слезы, но улыбка на лице говорила о счастье. Мариэтта обняла меня, прижимая мою голову к груди.

В этот самый момент в комнату заглянул отец. Его выражение лица сменилось с расслабленного на напряженное в одно мгновение, как только он заметил мои слезы.

– В чем дело? – спросил он, направляясь к нам.

Няня, услышав грубый голос отца, выпустила меня из своих объятий и отошла в сторону, смахивая слезы с лица.

– Все в порядке, папочка, – заверила я.

– Ты плачешь.

– Это слезы счастья и любви, ragazzo mio, – сказала няня.

Папа бросил на старушку взгляд, полный непонимания, а потом увидел платье на кровати и открытку в моих руках. Он не стал ничего говорить, пока няня не вышла из комнаты, оставив нас наедине.

– Ты счастлива с ним?

Папа удивил меня этим вопросом. Я запнулась и не ответила ему сразу. Он воспринял мое молчание за «нет», потому что его брови сразу же нахмурились, а челюсть сжалась, но я поспешила переубедить его:

– Я никогда еще не была счастливее.

Хмурые черты лица сгладились, и он кивнул, вытирая слезинку с моей щеки. После этого папа развернулся и уже направился к выходу, но в последний момент остановился и поинтересовался:

– Тебе достаточно воздуха?

До меня не сразу дошел смысл его слов, но, когда я поняла, что он имел в виду мою просьбу, я не смогла сдержать новый поток слез и улыбку одновременно.

– Более чем, папочка. Спасибо.

С тех пор как мы потеряли маму, папа просто существовал. Казалось, он был заключен в своем теле, словно в клетке. Никаких эмоций. Никакого смеха. Его солдаты знали только такую версию отца, но для нас она была чуждой. Мы с Люцио скучали по тем временам, когда видели отца по-настоящему живым, поэтому моя грудь невольно сжалась, как только уголок его рта приподнялся в подобии улыбки. Она была ломаной, но искренней.

Отец переступил через свою гордость и наплевал на все законы нашего мира, чтобы я могла дышать свободно и быть счастлива с тем человеком, которого выбрало мое сердце. Возможно, в нем говорила вина, но я слышала их разговор с дедушкой, который обвинял папу в слишком мягком со мной обращении и считал, что Алессио не стоило сохранять жизнь. Но папа настоял