Искупление (ЛП) - Ева Симмонс

— Здесь так хорошо. Я не замечала, что сзади столько зелени, когда перед зданием огромная парковка.

Часть меня ожидала, что остальная часть Монтгомери будет окружена каменными стенами, как асфальтовые щиты, защищающие фасад от любой зелени.

Алекс следует за моим взглядом, и я осмеливаюсь посмотреть на него уголком глаза. Под ярким солнцем в безоблачном небе его темно-русые волосы выглядят еще светлее. И без теней полуночи и кошмаров его выражение лица стало мягче.

Но его глаза... они встречаются с моим взглядом, и как бы они ни сияли, я вижу призраков под ними.

— Ты опять пишешь? — спрашиваю я, привыкая к односторонним разговорам, которые веду с ним, когда он рядом.

Я начинаю понимать, почему Пейшенс разговаривает с ним так, как разговаривает. То, что он ничего не говорит, не значит, что его здесь нет. Просто его ответы более тонкие, и мне приходится немного больше напрягаться, чтобы их уловить.

— Кажется, хорошее место для писания. Солнце. Трава. — Я поднимаю лицо к безоблачному небу и вдыхаю полной грудью. — Лучше, чем в палате, где всегда работает ужасный кондиционер.

Когда я заканчиваю вдыхать дождливое утро, я опускаю подбородок и вижу, что он смотрит на меня.

Алекс кивает, постукивая карандашом по странице дневника.

— Можно прочитать, что ты сегодня пишешь? — Я смачиваю губы и опускаю взгляд на ластик, ударяющий по бумаге. — Если это не слишком личное, конечно.

Я чувствую, что это все личное, и что я влезаю не в свое дело. Но вчера вечером он дал мне шанс, позволив прочитать одну страницу, и теперь я хочу больше.

Алекс еще несколько раз постукивает карандашом и сдвигает дневник ко мне. И, как и вчера вечером, я читаю только ту страницу, которую он мне предлагает. Но вместо того, чтобы читать вслух, я читаю про себя, потому что вокруг нас ходят люди.

Если упадёт дерево в лесу, никто не услышит, как трещит кора, как рушится ствол. Некому скорбеть о листве, что вянет и становится прахом. Некому сидеть на скамье, что из него вышла...

Гниль всё равно явится.

Земля все равно потребует свое.

Почва всё равно почувствует тяжесть утраты.

Еще загадки. Может, так и есть внутри его головы, когда он пытается понять смысл утраченного.

Гнилые вещи.

Если бы я была смелой, я бы попросила его объяснить мне это. Он не ответил бы словами, но мог бы написать.

Я не могу.

Я просто сжимаю губы и сдерживаю желание спросить больше, когда сдвигаю дневник по столу.

— Это прекрасно. И грустно.

Даже душераздирающе.

Но я этого не говорю. Я не хочу, чтобы он думал, что я не могу справиться с его болью, когда у меня самой ее и так достаточно. Когда его слова пробуждают во мне бурю эмоций.

Земля все еще возвращает себе то, что было утрачено.

Земля все еще чувствует это.

Иногда я хочу забыть. Хочу ничего не чувствовать.

Я поднимаю взгляд на Алекса и ищу что-нибудь — что угодно, что можно сказать. Но мое сердце бьется так громко, что перекрывает щебет птиц. Его внимание — единственное, что ощущаю на коже, когда ветерок щекочет мою шею.

Я не понимаю Алекса, да и он едва знает меня. Но чем дольше он смотрит, тем легче становится на душе. В его глазах мир обретает смысл.

Я уже открываю рот, чтобы спросить, почему он доверяет мне свои тайны, как вдруг его взгляд резко смещается куда-то позади меня.

Краем глаза я замечаю мелькнувшую тень — Алекс движется так быстро, что я едва успеваю ощутить дуновение воздуха, взметнувшего мои волосы, когда он обходит стол.

Только что он сидел напротив, а теперь рядом, выкручивает кому-то руку за спину и прижимает заточенный карандаш к яремной вене.

Грифель впивается в кожу, и кровь стекает по щетинистой шее незнакомца.

Я вскакиваю, отступая от него, пока паника нарастает во дворе.

Карие глаза мужчины расширяются, но не от страха. Скорее, он развеселился реакцией Алекса, пытаясь вырваться из его захвата. Мужчина пытается оттолкнуться, но Алекс скручивает ему руку, пока тот не перестает сопротивляться.

Каждое движение встречает сопротивление. С тонкой нитью, которая разорвалась в мгновение ока. Я больше не смотрю на Алекса Ланкастера; я смотрю на темное отражение Сигмы Син. Холодные глаза, пугающе смертоносные.

— Быстро сюда! — один медбрат дает указание другому, когда они подходят к Алексу с обеих сторон. — Алекс, отпусти его. Мы все контролируем.

Два медбрата медленно окружают их.

Рыжеволосый медбрат поднял руки, и я не могу понять, о ком он больше беспокоится, поскольку его взгляд блуждает между двумя мужчинами.

Подбегают еще два медбрата, и вокруг возникает напряженная атмосфера, готовая разорваться, как только по двору пронесется ветерок. Медовый аромат весны дразнит мои чувства.

Более крупный медбрат и другой хватают мужчину, которого держит Алекс, с обеих сторон, и только когда они его удерживают, Алекс отпускает его и делает шаг назад.

Я жду, что они подойдут к Алексу, но они не двигаются. Несмотря на то, что их лица бледны, когда они смотрят на окровавленный карандаш в его руке.

— Простите, — говорит медбрат, обращаясь то ли ко мне, то ли к Алексу, я не могу понять. — Риччи только недавно разрешили общаться с другими. Он все еще не может соблюдать личную границу. Он не сделал вам больно, правда?

Он поворачивается, и я понимаю, что он говорил со мной.

— Больно? — Я морщу брови, пытаясь понять ее вопрос. — Нет, не сделал.

У него не было возможности.

Наверное, поэтому Алекс вскочил со своего места. Он увидел, что Риччи приближается ко мне, и остановил его. Он понял, что этот человек собирается сделать, и не колебался ни секунды. Независимо от того, кто был рядом и в какую опасность он себя подвергал.

Алекс защитил меня.

— Хорошо. — Он вынужденно улыбается, нерешительно поворачиваясь к Алексу. — Простите за беспокойство. Мы позаботимся о нем. Надеюсь, вы передадите наши извинения родителям, мистер Ланкастер.

Он кивает в знак прощания и уходит с другим медбратом. Они шепчутся между собой, оглядываясь на меня через плечо.

Ланкастеры не могут быть настолько влиятельными, правда? Алекс приставил оружие к горлу другого пациента, а они ничего не сделали, кроме как извинились перед ним.

Мое внимание возвращается к Алексу, который возвращается на свое место. Он берет дневник и продолжает писать, как ни в чем