Тени тебя - Кэтрин Коулc

благополучия, а это значило — безупречный дом, где ни одна вещь не лежит не на месте. Я стиснула зубы, вспоминая его слова, и начала искать на связке розовый ключ, который дала мне Отэм. Вставив его в замок, открыла дверь.

— Отэм? — позвала я.

В глубине коридора горел свет, но всё остальное тонуло во тьме. Слишком во тьме. По стенам скользили тени. Сердце забилось чаще.

— Отэм? — позвала я снова. — Где ты?

Ответа не было. Только капли воды, падающие из крана где-то впереди. Я двинулась на звук, к тусклому свету, льющемуся из кухни.

Сверху раздался тихий плач. Люси.

Я резко повернула и бросилась по лестнице наверх, на автопилоте направляясь к комнате племянницы. Дверь была открыта, изнутри струился мягкий свет ночника.

Я вошла и застыла. В кресле-качалке сидела фигура. Отэм долго не могла решить, какого цвета будет детская, передумывала раз за разом и в итоге остановилась на бледно-сиреневом. Но человек в кресле был слишком крупным, чтобы быть моей сестрой.

И он полностью игнорировал плачущего ребёнка в кроватке, пока лёгкий сквозняк колыхал тонкие занавески.

— Привет, Тара. Я не слышал звонка.

Голос вогнал меня в ступор. Спокойный, но с той самой ледяной нотой осуждения. Грань, по которой Джон всегда умел идти.

— Что с Люси? — прохрипела я, чувствуя, как ладони покрываются потом.

Он даже не повернулся ко мне, продолжая смотреть на точку над кроваткой:

— Ты и правда думала, что я не узнаю?

Горло сжалось до боли.

— Где Отэм?

Я едва смогла выговорить эти слова — в ушах гудела кровь.

Джон усмехнулся — тихо, легко:

— Я всё отдал ради семьи. Работал до изнеможения, чтобы у них была хорошая жизнь. — Он постучал пальцем по подлокотнику кресла. — И так они хотят отплатить мне?

— Где она? — горячие слёзы выступили на глазах.

Он снова рассмеялся, но теперь смех звучал темнее:

— Не знаю… Где мама, Люси? Где эта шлюха и предательница?

Ярость вырвалась наружу, заставив его выпрямиться. Лунный свет скользнул по его безупречно белой рубашке. Но она была не только белой. Красные пятна и разводы.

Джон медленно поднялся на ноги. Лунный свет осветил его лицо. Красные брызги и там.

Кровь.

К горлу подкатило тошнотой.

— Они мои, — его рука дёрнулась.

Вспышка серебра.

Нож.

Покрытый густой красной жидкостью.

Джон сделал шаг. Ещё один.

— Думаешь, сможешь их забрать у меня? Сначала я отправлю вас всех в ад.

А потом он рванулся вперёд.

Я подскочила на кровати, лицо покрыто потом, крик застрял в горле. Пальцы вцепились в одеяло, я пыталась отдышаться.

— Просто сон, — повторяла я снова и снова. — Просто сон. Джона здесь нет. Он за тысячи километров отсюда, за решёткой.

Ночник отбрасывал на потолок целое море звёзд. С той ночи я больше не могла спать в полной темноте.

Я сбросила одеяло. Простыни и пижама были влажными. Поморщилась и посмотрела на часы. Полшестого утра. Слишком рано, чтобы включать стирку, но я могла хотя бы снять постель и привести себя в порядок.

Чонси приподнял голову на своей лежанке в углу.

— Всё хорошо. Спи дальше.

Мышцы дрожали, когда я поднялась, и мне пришлось остановиться, чтобы собраться. Я стянула простыни и бросила их в кучу, натянула чистые. Потом на цыпочках перешла через коридор в ванную.

Кэйди спала крепко. Большой шаровый молот не разбудил бы её. Но это не мешало мне беспокоиться, что могу её потревожить.

Сняв ночную одежду, я включила воду и стала ждать, пока она нагреется. Старые трубы в этом доме делали это мучительно медленно, но теперь дом хотя бы был пригоден для жизни. Я не торопилась — смывала с себя липкие остатки кошмара. Только это был не кошмар. Это было воспоминание.

Желудок скрутило, и мне пришлось бороться с новой волной тошноты. Я сунула голову под струи воды и стала дышать медленно и глубоко. Постепенно дрожь и дурнота отступили.

Пальцы скользнули по шраму, тянущемуся от ключицы вниз по боку. За последние пять лет он побледнел, но остался. Напоминание о земном аду. Но и о том, что я выжила.

Я выключила воду и вышла из душа. Не торопясь вытерлась и стала собираться к новому дню. Глаза жгло от недосыпа. Меня разбудил кошмар, но заснуть я всё равно не смогла — перед глазами снова и снова вставало выражение лица Роана прошлым вечером, когда он сбежал, словно от чего-то. Что-то его тревожило, но я не знала, что именно.

Закончив сушить волосы в спальне, я вышла и покормила животных, дала Дори лекарства, а потом вернулась в дом и принялась готовить завтрак для своей девочки.

Может, потому что сегодня у меня было больше времени. А может, из-за сна. Но завтрак я сделала особенным. Когда положила на тарелку последнюю ягодку, улыбнулась своей работе. В этом — в том, чтобы превратить неудачное утро в хороший день — было что-то, что давало ощущение контроля.

Я прошла по коридору и тихонько открыла дверь Кэйди. Улыбка сама появилась на губах. Моя девочка спала беспокойно: рыжие волосы растрепаны, руки раскинуты, ноги — как у морской звезды. Её розовый блестящий ночник наполнял комнату мерцающим светом.

Подойдя к кровати, я опустилась на колени и убрала волосы с её лица.

— Доброе утро, Кэйди.

— М-м, — пробормотала она, чмокнув губами.

— Пора вставать.

— Нееет, — упрямо возразила она, всё ещё наполовину спя.

— А я приготовила кое-что твоё любимое… — попробовала я её соблазнить.

Глаза Кэйди приоткрылись:

— Блинчики Кэйди?

Я рассмеялась:

— Самые настоящие блинчики Кэйди.

Она засияла:

— Сегодня самый лучший день.

Я коснулась её носа:

— Согласна. Сначала поедим, а потом соберёмся?

Кэйди кивнула, и я помогла ей сесть. Надела один тапочек, потом другой. Сняла с крючка её халат и помогла облачиться в него.

Она чуть покачнулась, шагая по коридору, и я не удержалась от смеха. Просыпаться ей всегда было непросто. Чонси подскочил к ней навстречу, и она погладила его по голове, прежде чем усесться за стол.

Кэйди улыбнулась, глядя на завтрак. На тарелке высилась пара блинчиков, сложенных в ее образ: малина — это ее рыжие волосы, зелёный виноград — глаза, клубника — рот, а нос и ресницы нарисованы шоколадным сиропом.

— Даже есть это не хочется, — прошептала она.

— Ну это уж точно будет расточительством.

Кэйди захихикала и отрезала кусочек. Потом замерла:

— А у мистера Гриза есть кто-нибудь, кто делает ему блинчики?

Сердце болезненно сжалось:

— Не знаю. Может, он умеет делать их сам.

Но день за днем — это ведь ужасно одиноко.