Хозяйка пекарни, или принцам тут не место - Элен Славина

— Не империя, а просто пекарня, в которой наконец-то хватает рук, чтобы накормить всех желающих. Хотите попробовать наш новый хит? — я указала на оставшийся кусок «Пряного пирога бодрости», румяная корочка которого так и манила.

Он взял предложенный кусок, его длинные пальцы бережно обхватили теплую выпечку. Отломил кусочек и медленно прожевал. На его обычно невозмутимом лице появилось легкое удивление, брови чуть приподнялись.

— Остро, — отметил он. — Но зато согревает. Как глоток выдержанного виски в мороз. Оставляет приятное тепло.

— Это для наших рабочих, — объяснила я, с гордостью глядя на свое творение. — Чтобы день пережить было легче.

Он посмотрел на меня — долгим, пронзительным взглядом, — и в его обычно холодных, как зимнее небо, глазах промелькнуло что-то теплое, почти нежное. Казалось, на мгновение он сбросил свою королевскую маску и стал просто человеком.

— Вы не просто печете хлеб, Элис, — сказал он тихо, и его слова прозвучали как признание. — Вы... меняете этот город. По крошке. По одному пирогу за раз. Делаете его... добрее.

С этими словами он кивнул, бросил в нашу общую кружку серебряную монету — значительно больше, чем стоил пирог, — и вышел, оставив после себя лишь легкий шлейф дорогого парфюма и чувство странного, щемящего тепла в груди.

И вдруг я, сама не зная, что на меня нашло, крикнула ему вслед.

– Вы придете завтра, Ваше Высочество?

Глава 15. Шепот из-за печки

Идиллия с нашим маленьким растущим коллективом длилась недолго. В воздухе «Золотой закваски», помимо ароматов хлеба и пряностей, снова запахло опасностью. Тяжелой, сладковатой и горькой одновременно, как дым от гнилых поленьев.

Все началось с мелочей.

Сначала у нас испортилась закваска – та самая, «золотая», с которой все началось. Она, обычно такая живая и пузырящаяся, вдруг затихла, потемнела и стала пахнуть железом и тоской. Я списала это на смену ветра или собственную усталость.

Потом начались кошмары.

Не у меня – у Лео. Он просыпался по ночам с криком, в холодном поту, бормоча что-то о «желтых глазах» и «камнях, которые шепчут». Финн, спавший на кухне на раскладушке, подтвердил – мальчишка вскрикивал, словно его кто-то душил.

Но пиковым моментом стало утро, когда Лео, бледный как мука, с широкими от ужаса глазами, вцепился в мой фартук.

— Я видел, – прошептал он, его пальцы дрожали. – Я слышал.

Он, как наш «неофициальный шпион», по привычке крутился возле гильдии пекарей, надеясь подслушать что-то новое. Спрятавшись в груду пустых мешков за углом, он стал свидетелем разговора Торвина с незнакомцем. Не с гильдейским служкой, а с кем-то другим.

Торвин стоял, весь подобрался, как паук перед мухой, — захлебываясь, рассказывал Лео. — А тот... он был в темном плаще с капюшоном, но не как принц Каэлан. Его плащ казался живым, будто сотканным из теней. От него исходил запах озона, как после грозы.

Незнакомец говорил тихо, но его голос, по словам Лео, «ввинчивался в голову, как штопор». И в этом голосе прозвучало имя, от которого у меня застыла кровь. Лорд Мардук. Маг из враждебного Королевства Багровых Скал, заклятый враг короны Каэлана.

— Торвин сказал: «Передайте лорду Мардуку, что все идет по плану. Пекарня – лишь приманка. Скоро Принц Теней окажется в сетях, которые мы сплели». А тот... тот с капюшоном засмеялся, и это был звук, как скрип ломающихся костей. Он сказал... – Лео замолча, сглотнув. – Он сказал: «Закваска уже отравлена. Не мукой, а сомнением. Скоро она услышит Зов, и ее сердце разорвется между мирами».

Мне стало дурно.

Это было не просто вымогательство. Это была измена. Заговор, в центре которого по воле судьбы оказалась я и моя пекарня. Моя магия, мои «булочки воспоминаний» и «пироги бодрости» были не просто едой – они стали инструментом в чужой игре.

— Мы должны немедленно рассказать об этом Каэлану! – решительно заявила я, срывая с себя фартук.

Но Вселенная, казалось, воспротивилась.

Едва мы с Лео выскочили на улицу, как налетел шквалистый ветер, поднявший с мостовой тучи пыли и мусора. Он выл так, что заглушал наши голоса, а песок бил в глаза, ослепляя. Мы попытались пробиться сквозь эту бурю, но буквально через два десятка шагов я споткнулась о незаметную неровность и подвернула ногу. Боль пронзила щиколотку, заставив меня вскрикнуть.

Вернувшись в пекарню, мы попытались написать записку. Но чернила в моей перьевой ручке, всегда исправные, вдруг загустели и превратились в вонючую липкую слизь. Пергамент пожелтел и рассыпался в труху, едва я к нему прикоснулась.

— Это магия, мисс Элис, – с ужасом прошептал Финн. – Темная. Она не хочет, чтобы мы предупредили принца.

Отчаяние начало подступать, холодное и липкое. Мы были в ловушке. Каждая наша попытка связаться с Каэланом наталкивалась на необъяснимые препятствия. Дверь заклинивало, огонь в печи гас, стоило нам подумать о походе во дворец, а в голове у меня начинал звучать навязчивый, чуждый шепот, призывающий забыть, смириться, испечь новый хлеб и не вмешиваться в игры сильных.

Лео, стиснув зубы, пытался пролезть через вентиляционную решетку в подвале, ведущую в городскую сточную систему – его старый путь. Но решетка, которая годами отходила легко, на этот раз будто вросла в камень, не поддаваясь его отчаянным усилиям.

К вечеру я была на грани нервного срыва. Шепот в голове становился громче, он шептал о том, что Каэлан все равно нам не поверит, что он использует нас и выбросит, как испорченную муку. Что мое место – здесь, у печи, а не в политике.

Я сидела, уткнувшись лбом в прохладную столешницу, почти готовая сдаться. И тут Лео, бледный, но с неожиданной решимостью в глазах, подошел и положил свою маленькую, еще детскую руку на мою.

— Мы не можем прорваться к нему, – тихо сказал он. – Значит, надо сделать так, чтобы он пришел к нам.

— Как? – с надеждой посмотрела я на него.

— Вы же печете чувства, да? – в его глазах вспыхнул знакомый огонек. – И булочки, от которых вспоминаешь детство, и пироги, от которых растут крылья. А можно... испечь что-то, что кричит о помощи? Чтобы он почувствовал это? Чтобы его сердце, как он тогда сказал, «услышало след»?

Его слова поразили меня, как удар молнии. Это было безумием. Но это был единственный шанс.

Не говоря ни слова, я подошла