Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

— Скар… Скарлетт… — выдохнула она, и её голос был сдавленным, хриплым, едва слышным. В нём не было ничего, кроме паники. Ни капли лукавства, ни тени расчёта, ни малейшей попытки взять себя в руки и сыграть какую-либо роль. Это была абсолютно искренняя, животная реакция на появление хищника.

Скарлетт, всё ещё стоявшая в тени, наблюдала за этой сценой с ледяным, но теперь уже глубоко заинтересованным вниманием. Её собственный гнев, её подозрения на мгновение отступили перед этим неоспоримым доказательством — доказательством чистого, неконтролируемого страха. Такой страх невозможно подделать. Его нельзя вызвать по заказу, даже для самого изощрённого плана. Он исходил из самого нутра, из глубин подсознания, годами копившего ужас перед старшей сестрой. Это было то самое чувство, которое Скарлетт когда-то культивировала и которым гордилась. И теперь она видела его плоды во всей их неприглядной, жалкой наготе.

Она медленно вышла из тени, не делая резких движений, но и не пытаясь выглядеть безобидной. Её чёрно-алая фигура в этом полузаброшенном уголке сада выглядела ещё более чужеродной и угрожающей.

— Почему ты здесь? — спросила Скарлетт. Её голос звучал ровно, без эмоций, но и без обычной ядовитой насмешки. Это был простой вопрос следователя.

Тиара вздрогнула, словно от удара. Её губы задрожали.

— Я… я не… Мне нехорошо стало, — пролепетала она, отводя взгляд, её пальцы судорожно теребили мокрый от слёз подол платья. — Голова болела… Я… я не смогла прийти на встречу. Прости. Пожалуйста, прости.

Её оправдание было жалким, вымученным, лишённым всякой убедительности. Она не пыталась даже выглядеть правдоподобно. Весь её вид кричал не о головной боли, а о панической атаке. Но Скарлетт слушала не слова. Она слушала интонацию, видела дрожь в руках, замечала, как взгляд Тиары постоянно ускользал от неё, не в силах выдержать её присутствие. Настоящая причина была прозрачна, как стёклышко. Тиара боялась. Боялась гнева Скарлетт за то, что не явилась на важную церемонию. Боялась наказания. Боялась самой возможности оказаться рядом с ней, особенно после вчерашней странной, холодной встречи с Рэйдо, которая, должно быть, добавила сестре страху. Этот страх был настолько всепоглощающим, что заставил её сбежать сюда, в самую глушь, чтобы выплакаться в одиночестве.

И в этот момент в сознании Скарлетт что-то перевернулось. Щёлкнуло, как ключ в замке. Весь её скептицизм, все её теории о коварной, скрытной интриганке, способной на гениальную мистификацию с отравлением, вдруг наткнулись на непреодолимое препятствие — на этот детский, непритворный, абсолютно неконтролируемый ужас.

Такой страх несовместим с образом гениальной актрисы и расчётливой злодейки. У того, кто способен на столь сложную игру, на планирование чьей-то смерти с последующей собственной «жертвенностью», должны быть стальные нервы. Такой человек умел бы владеть собой. Умел бы улыбаться сквозь слёзы, лгать с искренним видом, подбирать убедительные оправдания. Тиара же была раздавлена. Она была сломлена простым фактом своего неповиновения (неявки на встречу) и страхом перед последствиями. Это была не манипуляторша, а… жертва. Жертва обстоятельств, жертва страха, жертва, возможно, чьих-то чужих планов.

Мысль ударила Скарлетт с такой ясностью, что она едва не отшатнулась сама. Что если она всё это время смотрела не на врага, а на пешку? На фигуру, которую так же, как и её саму, перемещали по доске чужие руки? Пешка могла быть важной, даже ключевой, но она не управляла своей судьбой. Её двигали. Ею манипулировали. Её использовали.

И если Тиара — пешка, то возникает новый, ещё более сложный и опасный вопрос: в чьей же игре?

Взгляд Скарлетт, всё ещё прикованный к дрожащей сестре, стал ещё острее, ещё проницательнее. Она смотрела уже не на потенциального соперника, а на ключ. На живое доказательство того, что заговор против неё был сложнее, многослойнее, чем просто вражда двух сестёр. Тиара, со своим сиянием и народной любовью, была идеальным инструментом. Её можно было представить как невинную жертву жестокой старшей сестры, подняв против Скарлетт весь народ. Её «чудесное спасение» можно было приписать кому угодно, кто хотел бы прослыть героем (например, Рэйдо). Её можно было после всего, сломленную и благодарную, легко контролировать.

Скарлетт почувствовала, как холодная волна понимания прокатывается по её спине. Она была не единственной целью. Всё было частью большой схемы, где они обе — и «тиранша», и «светлая принцесса» — были всего лишь разменными монетами в чьей-то грандиозной игре за власть над Эврин. И теперь, глядя в полные ужаса глаза сестры, Скарлетт впервые за всю свою новую жизнь усомнилась не только в фактах, но и в самой основе своего мстительного плана. Месть слепой ярости могла быть направлена не туда. Чтобы победить, нужно было видеть не отдельных врагов, а всю шахматную доску. И понять, чья рука двигает фигуры. А для этого… для этого, возможно, следовало по-новому взглянуть на эту плачущую, беспомощную пешку, которая могла знать или чувствовать больше, чем казалось.

Глава 6

Осознание пришло к ней не как озарение, а как холодная, неумолимая констатация факта, выжженная в памяти болью и унижением. В прошлой жизни, в тот последний миг на эшафоте, когда грубые руки стражников скрутили её, лишив возможности жеста, движения, когда её собственная магия, такая яркая и разрушительная на поле боя или в зале суда, оказалась бесполезной против простого физического насилия, — она поняла свою роковую ошибку. Она была сильна на расстоянии. Её воля, воплощённая в шипастых лианах, способных раздавить доспехи, и в облаках алых лепестков, режущих как бритва и ослепляющих как солнце, внушала ужас. Но всё это великолепие рассеивалось, как дым, когда противник оказывался вплотную. Когда не оставалось пространства для размаха, для жеста, для концентрации. Когда всё решала скорость, точность и сила удара, нанесённого не магией, а сталью. Её убили не магическим заклинанием. Её убили тупым, приземлённым ударом топора. И она ничего не смогла этому противопоставить, кроме собственного ледяного презрения.

Это знание, это воспоминание о полной физической беспомощности стало для неё самым жгучим, самым унизительным уроком прошлого. И в новой жизни она поклялась, что этот урок не пройдёт даром. Если её дух вернулся в прошлое, то и тело должно было стать другим. Оно должно было стать оружием не только для магии, но и для реального, ближнего боя. Оружием, которое нельзя отнять одним запретом на колдовство или внезапным нападением.

Поэтому Скарлетт начала тренироваться. Не от случая к случаю, не для вида. Она начала заниматься с фанатичным,