Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

почти безумным упорством, которое заставляло даже видавших виды оружейников и учителей фехтования смотреть на неё с невольным уважением и скрытым страхом. Каждый день, на рассвете, когда дворец ещё спал, окутанный предрассветной синевой, её силуэт в простой, тёмной тренировочной одежде уже мелькал на маленьком, уединённом тренировочном плацу, скрытом за высокой живой изгородью от любопытных глаз.

Это место стало её святилищем, её личным полем битвы. Здесь не было роскоши, только суровая практичность: утрамбованная земля, несколько потрёпанных соломенных манекенов, стойка с оружием. И она. Сначала её движения были неуклюжими, угловатыми. Она не имела ни малейшего представления о технике. Она просто яростно, с криком срывавшимся с губ, рубила и колола манекены, представляя на их месте лица врагов: придворных-предателей, гвардейцев, что вели её на казнь, его, Рэйдо… Её атаки были полны необузданной силы. Она вкладывала в каждый удар всю ярость, всю обиду, всю накопленную за две жизни ненависть. Рапира в её руке была не изящным инструментом фехтовальщика, а дубиной, тяжёлой и неудобной. Она полагалась не на точность укола, а на сокрушительную силу рубящего удара, который должен был рассечь противника пополам. Она хваталась за кинжал, как за последнюю надежду, и её удары им были похожи на движения загнанного зверя — широкие, размашистые, неэффективные.

Пот лил с неё ручьями, смешиваясь с пылью. Мозоли натирались до крови и снова заживали, становясь грубыми, как кожа ремесленника. Мышцы горели огнём, суставы скрипели от непривычной нагрузки. Она падала, поднималась, снова падала. Иногда от бессилия и боли она готова была разрыдаться, но слёзы высыхали, не успев скатиться, выжженные внутренним огнём её решимости. Она не искала учителей среди придворных — не доверяла никому. Она училась сама, методом проб и ошибок, наблюдая за тренировками гвардейцев издалека, читая древние манускрипты по фехтованию в библиотеке, которые теперь изучала не из праздного любопытства, а как боевые инструкции.

Её стиль, который начал понемногу формироваться, был зеркалом её души — яростный, напористый, безрассудный. В нём не было изящества, только прямолинейная агрессия. Она атаковала, всегда атаковала, видя в защите проявление слабости. Она полагалась на грубую силу, на внезапность, на желание раздавить противника одним, сокрушительным натиском, как когда-то делала с помощью магии. Это был стиль тирана, привыкшего ломать сопротивление, а не обходить его. Стиль, основанный на гневе, а не на дисциплине. И она сама понимала его несовершенство, чувствовала, как её удары расходуют силы впустую, как её стойка неустойчива, как её хват оружия слишком напряжён. Но это было начало. Это была основа. И она ковала себя из этой грубой, неотёсанной стали, день за днём, удар за ударом, зная, что однажды этот навык, это умение держать в руках холодное железо, может стать разницей между повторением прошлого и шансом на будущее. Даже если этим будущим была лишь месть.

Прошло несколько недель с того дня, как строгий, неумолимый ритм тренировок Скарлетт вошёл в привычку. Рассветы сменялись рассветами, мозоли твердели, а её удары, хотя всё ещё лишённые изящества, становились немного увереннее, чуть менее расточительными в плане сил. Она уже могла провести простую комбинацию, не запутавшись в собственных ногах, и попасть в условную цель на манекене не только благодаря яростному размаху, но и благодаря начаткам координации. Она была поглощена этим процессом самоизготовления, этой алхимией, превращающей боль и гнев в мышечную память. Мир за высокими стенами плаца, со своими интригами, придворными и даже с призрачной фигурой кронпринца, временами отступал на второй план, уступая место простому, почти медитативному циклу: вдох — замах — выдох — удар.

Именно в одно из таких утренних занятий, когда первые лучи солнца только начинали золотить верхушки изгороди, а воздух был чист и прозрачен, её уединение было нарушено. Она не услышала шагов. Не было ни скрипа гравия, ни шороха плаща. Было лишь внезапное, леденящее ощущение присутствия, будто температура вокруг упала на несколько градусов. Это было то же самое чувство чужеродного холода, что витало вокруг него в день приезда.

Скарлетт замерла на полпути к очередному выпаду, рапира застыла в её руке, остриём направленная в грудь соломенного противника. Она медленно, не поворачивая головы, скользнула взглядом к краю плаца, к арочному проёму в живой изгороди, что служил входом.

Там, в тени арки, опираясь на косяк, стоял он. Кронпринц Рэйдо Хатори. Он был одет не в парадный мундир, а в простой, но безупречно сидящий камзол тёмно-серого, почти стального оттенка, и такие же узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. Его серебристые волосы были свободно откинуты назад, лицо, освещённое косыми лучами, казалось высеченным из мрамора. Он не двигался, не подавал признаков, что только что появился. Создавалось впечатление, будто он стоял там уже долгое время, наблюдая, изучая, впитывая каждое её движение, каждый её промах, каждый её тяжёлый, запыхавшийся вдох.

Как он узнал об этом месте? Как сумел подойти так тихо? Мысли пронеслись в голове Скарлетт вихрем, но она мгновенно подавила в себе вспышку паники и гнева от вторжения. Она не позволила себе дёрнуться или отпрянуть. Вместо этого она медленно, с преувеличенным спокойствием, опустила рапиру и повернулась к нему, приняв нейтральную стойку. Её лицо было влажным от пота, волосы, выбившиеся из строгой косы, прилипли к вискам и шее, грудь тяжело вздымалась. Но в её глазах не было ни смущения, ни растерянности. Был лишь холодный, настороженный вызов.

Рэйдо не спешил нарушать тишину. Его светлые, аналитические глаза скользили по ней, по её запылённой, простой одежде, по рапире в её руке, по манекенам, иссечённым бесчисленными ударами. В его взгляде не было ни насмешки, ни снисходительного удивления, с которым многие придворные отнеслись бы к такому зрелищу — принцессе, в поте лица колющей соломенные чучела. В его взгляде читалось нечто иное: пристальное, заинтересованное изучение. Он видел не каприз знатной дамы, не женскую прихоть. Он видел упорство. Видел осознанное, целенаправленное стремление к силе. Видел ту самую железную решимость, что заставляла её каждое утро вставать затемно и биться здесь до изнеможения. И это его интриговало. Глубоко. Это не вписывалось в образ капризной, ленивой тиранши, который, вероятно, складывался у него из докладов. Это говорило о глубине, о дисциплине, о скрытых пластах характера, которые он ранее не учитывал. Она становилась непредсказуемой переменной, а непредсказуемость в его расчётах была равноценна угрозе или… возможности.

Он оттолкнулся от косяка и сделал несколько бесшумных шагов по гравию, приближаясь, но не вторгаясь в её пространство, оставаясь на почтительной дистанции. Его движения были плавными, экономичными, выверенными — движения