Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

Разве не такая тихая, «безобидная» сестра в итоге оказалась в центре заговора? Разве не её «покушение» стало тем самым рычагом, который Рэйдо использовал, чтобы свалить её? Эти предложения помощи воспринимались не как жест доброй воли, а как попытка втереться в доверие, узнать больше, получить доступ к мыслям и планам. А эти жалкие подарки… они казались уже не наивными знаками внимания, а своеобразными «трофеями» или, что хуже, частью какого-то непонятного ритуала, магического или психологического, целью которого было ослабить её, вызвать чувство вины или просто продемонстрировать своё «моральное превосходство».

«Смотрите, какая я добрая, а какая ты злая», — слышала Скарлетт невысказанное послание в каждом засушенном цветке. Она видела в Тиаре не сестру, а самую опасную разновидность врага — того, кто прячется под маской невинности и света. Того, чьё оружие не явная сила или ярость, а тихое, подспудное влияние, умение вызывать симпатию, выглядеть жертвой. В прошлой жизни Скарлетт недооценила это влияние, считая Тиару просто любимицей толпы. Теперь, глядя из будущего, она видела в ней потенциального режиссёра или, как минимум, ключевую фигуру в спектакле, закончившемся для неё эшафотом. И потому каждое движение «сияющей принцессы» отныне воспринималось ею как часть сложной, скрытой от глаз интриги, цель которой оставалась пока неясной, но конечный пункт которой Скарлетт знала прекрасно — собственную гибель.

Этот новый, методичный взгляд на сестру, это постоянное, подозрительное сканирование каждого её жеста, естественным образом привело мысль Скарлетт к центральному событию, которое в прошлой жизни стало точкой невозврата. К тому самому «покушению» на жизнь принцессы Тиары. В своих мрачных размышлениях, в бессонные ночи после возвращения, она снова и снова прокручивала в голове тот день, вернее, ту его версию, которая была представлена суду и публике.

Воспоминания были смутными, отрывистыми, окрашенными в гамму её собственного высокомерия и последующего ужаса. Она помнила шум во дворце, крики, беготню. Помнила, как её личные покои были внезапно окружены гвардейцами не отцовской, а какой-то иной, чужой гвардии — гвардии Рэйдо, как выяснилось позже. Помнила холодное лицо отца, полное не веры, а усталого разочарования. И главное — помнила улики. Неоспоримые, как тогда казалось. Яд, обнаруженный в её личных вещах, в шкатулке с украшениями, которую она почти не открывала. Показания служанки, которая «видела», как принцесса Скарлетт подсыпала что-то в чашку с вечерним молоком сестры. Саму чашку с остатками какого-то редкого, импортного зелья, вызывающего медленную и мучительную остановку сердца. И саму Тиару — бледную, плачущую, но, что характерно, выжившую. Чудом спасённую, как говорили, благодаря вовремя поданному противоядию, которое, по странному стечению обстоятельств, оказалось под рукой у личного лекаря кронпринца Рэйдо.

Раньше, в горниле собственного страха и ярости от несправедливых, как она считала, обвинений, она не анализировала детали. Она просто бушевала, отрицала, клялась в своей невиновности, что, впрочем, только усугубляло её положение, делая её похожей на загнанного в угол, лживого зверя. Теперь же, когда её разум был очищен от панических эмоций и наполнен холодной, расчётливой целеустремлённостью мстителя, она взглянула на ту историю иначе. Не как обвиняемая, а как следователь. И картина начала рассыпаться на нестыковки.

Её аналитическое, отточенное новой решимостью мышление, впервые задалось простым, но фундаментальным вопросом: а была ли эта попытка отравления на самом деле реальной?

Она мысленно перебирала факты. Во-первых, мотив. Да, она ненавидела Тиару. За её простодушие, за всеобщую любовь, за то, что та была полной её противоположностью. Но желать смерти? В прошлой жизни — возможно, в самые яростные моменты гнева такая мысль и мелькала. Но осуществить это? Подсыпать яд? Это требовало хладнокровия, планирования, доступа к ядам и, что самое главное, — отсутствия свидетелей. Она, Скарлетт, всегда действовала прямо, через приказ, через явную угрозу. Яд, тайное убийство — это было слишком мелко, слишком трусливо для её стиля. Это понимали все, кто её знал. Но на суде этот аргумент даже не рассматривался.

Во-вторых, улики. Они были слишком… удобными. Яд нашёлся именно в её шкатулке, а не где-то ещё. Служанка, никогда прежде не отличавшаяся внимательностью, вдруг «увидела» всё в деталях. Чудодейственное противоядие оказалось под рукой именно у человека Рэйдо. Всё было выстроено в безупречную, железную цепочку, ведущую прямо к ней. Слишком безупречную. Слишком железную. В жизни так не бывает. Жизнь — это хаос, ошибки, случайности. Здесь же всё было подогнано, как детали сложного механизма.

И тогда, в тишине её опочивальни, когда за окном гасли последние краски заката, в её сознании, словно ядовитый росток, пробилась новая, ужасающая гипотеза. А что, если это была инсценировка?

Не реальное покушение, а тщательно спланированный спектакль. Постановка, где Тиара была либо жертвой-соучастницей, либо, что вероятнее, такой же обманутой пешкой, как и все остальные. Цель спектакля была ясна: убрать с доски сразу двух сестёр. Одну — физически, обвинив в покушении и казнив. Другую — политически и морально, сделав её «жертвой» и лишив на время дееспособности из-за «пережитого ужаса» или же, наоборот, возвысив как невинную пострадавшую, которую нужно оберегать и контролировать.

Но если это инсценировка, то возникает главный вопрос: кем? Кто был режиссёром этого чёрного представления?

Её мысль, осторожная и подозрительная, немедленно нарисовала первый, самый очевидный образ: Рэйдо Хатори. У него был мотив — укрепить своё влияние в Эврин, убрав непредсказуемую, жестокую наследницу и получив контроль над мягкой, управляемой Тиарой или даже над самим королём, сломленным горем и скандалом. У него были средства — его люди, его разведка, его ресурсы. И он появился как раз вовремя, со своим «спасительным» противоядием, став героем и судьёй в одном лице. Это было в его стиле — холодный, безупречный, смертоносный расчёт.

Но… был ли он единственным возможным кандидатом? Её разум, научившийся видеть сети заговоров даже в узорах на ковре, принялся копать глубже. Кто-то из двора? Один из советников, мечтающих ослабить королевскую семью? Или, может быть… кто-то, кто хотел стравить сестёр между собой, чтобы потом подобрать власть на руинах их репутации? Возможно, у Тиары тоже были скрытые покровители, желавшие видеть на троне именно её?

Эта тень сомнения, это осознание, что «очевидное» преступление могло быть сложной мистификацией, меняло всё. Если Тиара не была злоумышленницей, а пешкой, то её нынешнее поведение — эти робкие улыбки и подарки — можно было трактовать иначе. Не как лицемерие, а как… искренность? Или как проявление чувства вины? Или как полное неведение?

Но Скарлетт не была готова доверять. Сомнение — не равно доверию. Это был лишь новый вектор для анализа, трещина в монолите её прежних