Владелец и собственность - Аннеке Джейкоб

Я долго не могла уснуть, что и неудивительно. Одеяло мало смягчало жесткий пол. Что более важно, у меня накопился огромный объем опыта для осмысления, слишком большой для одной измотанной и потрясенной рабыни. Мой уставший мозг отказывался отключаться. Я заново переживала сильную боль и удовольствие этого дня; и то, и другое всё еще задерживалось, запечатлевшись в моих нервах, в моей плоти. Прикосновения моего хозяина, его взгляд, казалось, выжгли на мне клеймо. Что на самом деле произошло между нами? Что это означает для завтрашнего дня, для следующего и для всех последующих? Чего он ждет от меня дальше? Как мне следует себя вести? Каково место тех двух других мужчин в этом доме? Мое понимание возможностей было пугающе зыбким, что заставляло меня с еще большей тревогой пытаться навести в этом хоть какой-то порядок. Если бы я только могла предвидеть, возможно, я бы лучше справлялась… как только я выучу язык…

Гарид лежал без сна в своей постели. В его памяти всплывали детали, которых он не замечал в тот момент: то, как его рабыня слегка мотала головой от страха, то, как ее ягодицы содрогались и сжимались под ударами плети, ее беспомощные маленькие ручки и ножки. Он видел ее тонкое предплечье, словно кукольное в его кулаке. Она бурно отреагировала, когда он сжал оба её соска, словно впадая в транс. Он вспомнил ее медленный взгляд снизу вверх, когда она стояла перед ним, как ее глаза наконец поднялись к его и застыли, как она пыталась отвести взгляд, но была беспомощно удержана. Со временем он хотел контролировать малейшее ее движение, даже не прикасаясь к ней, никогда не используя язык более сложный, чем тот, который он использовал бы для собаки.

Той ночью ему приснилось, что он собирается куда-то отправиться; он не знал куда, но было ощущение огромной значимости этой поездки. Он готовился к путешествию, собирал припасы, упаковывал контейнеры — и всё это одной рукой. Другая была прижата к его телу, сомкнувшись вокруг чего-то очень маленького. Наконец он посмотрел вниз и разжал ладонь. Там была она, свернувшись калачиком на его ладони, и смотрела на него снизу вверх.

Игрушки

Я помню каждую минуту того первого дня с моим хозяином. После этого сложнее разобраться, что и когда происходило. Мне кажется, что первые несколько недель я провела на грани обморока от страха и возбуждения. И иногда от боли. Я знаю, что каждый день были часы, когда мой хозяин учил меня тому, чего именно он от меня ожидает в плане послушного поведения, подкрепляя обучение изрядным количеством побоев. Он делал это почти без слов, и мне не позволялось произносить ни одного из них. Я повиновалась так хорошо, как только могла; я должна была, хотя иногда это давалось с огромным трудом. Я хотела раздвигать для него ноги, предлагать ему свои груди, даже подставлять свою задницу под порку — немного. Такой вид послушания давался относительно легко. Гораздо сложнее было открыться настоящей боли: подставить бедра под его плеть, приподнять грудь под удары трости. Гораздо труднее было повиноваться, когда это означало получение меньшего, а не большего внимания, что случалось довольно часто.

И поначалу я была такой неуклюжей, когда меняла позы или подставлялась ему для использования. Отсутствие языка замедляло мое обучение во многих областях — часто я понятия не имела, за что меня наказывают, — но я сразу же поняла, что я недопустимо неловкая. Я часто ошибалась со временем и дергала поводок, или пошатывалась, поднимаясь с колен, потому что мои руки были за спиной, и я не умела балансировать без них. Он заставлял меня повторять подобные движения снова и снова, пока я не улучшала результат. Постепенно у меня стало получаться лучше, но со временем его требования становились все более взыскательными и тонкими. Было очень трудно прочитать выражение его лица или его отсутствие. И все же, когда между его бровями появлялась слабая морщинка, мое сердце начинало бешено колотиться. Наказание следовало за этим выражением так же, как раскат грома следует за вспышкой молнии.

В первые несколько недель он проводил со мной много времени, и я начала привыкать к его невероятным размерам и формам, к его лицу, очерченному темнотой, к светлым глазам, которые ежедневно захватывали меня в плен так же, как тогда, на аукционном помосте. Выражение его лица обычно было бесстрастным, если только он не был очень доволен, тогда он мог расплыться в редкой, заставляющей сердце замирать улыбке. Он не награждал меня таким образом, когда мне удавалось выполнить всё правильно; кивок, похлопывание и меньшее количество наказаний — это максимум, на что я могла рассчитывать. Нет, улыбка приберегалась для тех моментов, когда он больше всего смущал или унижал меня, и он наблюдал, как этот опыт достигает цели. Это была улыбка чистейшего удовольствия. Как ни странно, это не была садистская улыбка, а нечто иное, то, что я была слишком невежественна, чтобы понять. Но даже когда я корчилась, мне почему-то хотелось видеть ее снова.

Уже через день или два после моего прибытия меня детально отсканировали для голограммы. Постоянно появлялись новые путы. Одни могли быть в фаворе какое-то время, затем другие. Не то чтобы старые утратили свое очарование. Я имею в виду, ему достаточно было просто связать мои руки за спиной, и я была в его власти. Учитывая разницу в наших размерах, даже просто то, что он прикасался ко мне, само по себе было связыванием. Одна его огромная рука, обхватившая мою, была такой же неумолимой, такой же неизбежной, как наручники и цепи, в которых я жила. И все же появлялись новые путы. Однажды я стояла на цыпочках, мои руки были туго натянуты над головой, и мой хозяин подошел ко мне с чем-то в руках, что я с трепетом возбуждения узнала как корсет. Я видела их изображения в статьях о древних костюмах, которые раньше просматривала. Мне нравилось смотреть на эту стесняющую одежду, пытаться представить, каково это — носить ее, переносить себя в то время, когда меня заставляли бы ее надевать. И вот он здесь — комбинация корсета и портупеи, которая в буквальном смысле перехватила мое дыхание. Когда мои ребра изо всех