Я растопчу ваш светский рай - Натали Карамель

— Я просто поняла, — тихо сказала Илания, — что чтобы выжить, нужно быть сильной. Даже если для этого сначала нужно просто... поесть.

Латия замерла, и в её глазах дрогнуло что-то древнее и сильное, что жило в ней ещё до страха — инстинкт защиты своего детёныша любой ценой. Даже если детёныш внезапно оскалил зубы. Она молча кивнула, забрала пустую тарелку и вышла, бросив на прощание:

— Спи, золотая. Завтра будет новый день.

Она спасла свой отряд, заплатив жизнью. Теперь цена свободы была иной. Её выкупали по грамму — едой, наблюдением, подавленной дрожью в коленях. И она была готова платить. До последнего грамма. Пока этот красивый, ядовитый мир не окажется у её ног.

Первый этап разведки завершён. Карта нарисована, противник классифицирован. Завтра начнётся этап подготовки. Первая цель — найти «бумаги». Вторая — превратить тенистый угол двора в полигон. Война объявлена.

Виралий. Муж Илании. 24 года.

Глава 13. Тень в зеркале

Утро после первой разведки началось не со стука в дверь, а с тишины. Латию, видимо, отозвали по хозяйству. Илания осталась одна, и этой тишиной нужно было воспользоваться.

Она подошла к туалетному столику, где лежало серебряное ручное зеркало. Илания взяла его в руки, ощутив холод металла. Глубоко вдохнула и подняла перед лицом.

В зеркале на нее смотрела незнакомка.

Очень красивая. Бледная, почти фарфоровая кожа. Большие, светло-голубые глаза, сейчас расширенные и слишком яркие из-за контраста с синяками под ними — не от ударов, а от бессонницы и слёз. Высокие скулы, острый подбородок, губы, чуть припухшие. Длинные, вьющиеся каштановые волосы рассыпались по плечам.

Но больше всего её поразило не это. Её поразила обманчивая юность и оскорбительная для её духа хрупкость. Это тело не выдержало бы и пяти минут её стандартной разминки.

Черты лица были утончёнными, женственными, но истощение и застывший в глазах ужас стирали возраст, делая её похожей на запуганного подростка. Глубина глаз выдавала не мудрость, а раннюю, несвойственную юности опустошённость.

На секунду что-то ёкнуло в груди — не её, а чужое, глухое эхо жалости к этой девушке в зеркале. Ирина мгновенно задавила этот импульс. Слабость была непозволительной роскошью.

«Ей может быть и двадцать, но он довёл её до состояния испуганного ребёнка», — холодно констатировал внутренний голос, и в её сознании вспыхнула волна нового, беспощадного возмущения.

«Он сломал ее, превратив в дрожащее создание… Этот красивый, ядовитый ублюдок…»

Гнев был хорош. Он горел чистым, белым пламенем, выжигая остатки паники. Но гневу нужна была направляющая. Нужно было оружие.

Ирина отставила зеркало и встала прямо. Сознание отправило телу привычную команду: «Стойка, смирно». Мышцы спины дрогнули, попытались ответить на внутренний импульс, но вместо чёткой мышечной памяти нашли лишь хаотичные сигналы измученного тела. Она заставила себя расправить плечи, подавив протестующую боль в рёбрах. Это был не рефлекс, а волевое усилие, наложенное на непослушную плоть.

Она посмотрела в своё отражение и попыталась придать лицу привычное выражение — жёсткий, собранный взгляд командира, готового отдавать приказы.

Получилось жутко.

Её новое, юное лицо отчаянно сопротивлялось. Брови пытались нахмуриться, но вместо властной складки между ними образовалась тонкая, растерянная морщинка. Губы хотели сжаться в решительную линию, но лишь подрагивали. А глаза… огромные, детские глаза смотрели из-под опухших век с такой неестественной, напряжённой суровостью, что это напоминало карикатуру.

Как новобранцы на первом занятии по строевой, когда команда «смирно!» заставляет их деревенеть в нелепых позах. Ребёнок, нарядившийся в папину фуражку, и пытающийся командовать ротой.

Илания фыркнула. Звук вышел странным — не её низким смешком, а чем-то вроде всхлипа.

«Отлично. Мой главный тактический ресурс — лицо испуганного кролика, пытающегося изобразить рык. Противник будет в ужасе».

Но сдаваться было не в её правилах. Она снова вгляделась в отражение, отбросив попытки копировать старое. Она искала синтез. Суровость взгляда — да. Но не на лбу, а в глубине зрачков. Уверенность — не в сжатых губах, а в едва уловимом напряжении челюсти. Холодная ясность — не в морщинах, а в абсолютной неподвижности век.

Она практиковалась пять минут, меняя микроскопические выражения. И постепенно лицо в зеркале начало меняться. Оно не стало лицом сорокалетней Ирины. Оно стало лицом этой девушки, но той, что прошла через ад и вынесла из него не слом, а сталь. Взгляд стал спокойнее, глубже, взрослее. Ушла детская растерянность. Появилась… готовность.

«Приемлемо», — оценила она. — «Для первого дня».

Следующий этап — диагностика магического потенциала. В её мире магия была точной наукой, а её тело — идеально настроенным инструментом с имплантированными усилителями и нейродатчиками, которые выводили статистику прямо в сознание. Здесь же не было ни интерфейса, ни приборов. Только она, тишина и обрывки памяти Илании о «салонных фокусах» — как подогреть остывший чай или заставить цветок чуть ярче благоухать.

Примитивно, бытовое, но факт: магия в этом мире существовала. И тело Илании знало её на уровне смутных рефлексов.

Она села на край кровати, закрыла глаза. Дышала медленно, игнорируя боль. Она не искала привычных сложных контуров энергии. Она искала то самое базовое ощущение, «искру», с которой всё начиналось столетия назад. Ту самую чистую Σ-сигнатуру.

Сначала — ничего, кроме собственного напряжения. Потом, сквозь шум в ушах, она различила едва уловимую… вибрацию. Не в теле, а в пространстве вокруг, словно весь воздух слегка дрожал на невидимой частоте. Тончайший резонанс, похожий на звук камертона, который никто не ударял.

«Фон. Магический фон среды», — сразу идентифицировал её разум.

Это был хороший знак.

Теперь — внутренний поиск. Она обратила внимание внутрь, пытаясь найти отклик. И поначалу ощутила лишь пустоту. Не ту благодатную пустоту медитации перед боем, а глухую, немую пустоту выключенного прибора.

Потом, сквозь это ощущение, она различила не мощный поток, а тихий, заблокированный страхами болью ручеёк. Канал был. Но он был будто пережат, заглушён, как мышца, которую годами не использовали.

Воспоминания Илании подтверждали: да, у неё был дар, как у всех. Слабый, бытовой. Им почти не пользовались — Виралий считал это глупой детской забавой, а потом и вовсе запретил, чтобы «не высовывалась».

Ирина осторожно, как хирург, мысленным усилием попыталась «коснуться» этого ручейка, оживить его. Её сознание, привыкшее к чётким интерфейсам и мгновенному отклику, споткнулось о рыхлую, неструктурированную субстанцию.

Результат был микроскопическим: кончики её пальцев на миг стали чуть теплее обычного. Ни свечения, ни левитации. Но это было нечто. Не нуль. Это был фундамент. Треснувший, но фундамент.