Я растопчу ваш светский рай - Натали Карамель

«Полигон утверждён. Параметры: укрытие — отличное, покрытие — приемлемое, скрытность — высокая», — мысленно отметила Ирина, возвращаясь в дом с чувством первой тактической победы.

Переступая порог, она ощутила контраст.

«В доме фон — густой, тяжёлый, пропитанный эмоциями страха, гнева и тщеславия. Возможно, тренироваться здесь будет сложнее. Но и полезнее — если научишься пробивать эту плотную среду».

Беседка

После лёгкого, но сытного обеда, в комнату вошла сама Латия с голубым платьем, аккуратно разложенным на её руках. Его достали из глубин гардероба, и от шелка тянуло лёгкой пылью и лавандой.

— Встань, дитя. Померим. Возможно, придется подшить, ты очень исхудала, — голос её звучал глухо, отстранённо.

Илания встала. Латия, молча и ловко, помогла ей снять домашнее платье и надеть сложное сооружение из шелка и кружев. Пальцы служанки, загрубевшие от работы, скользнули по ребрам, прощупывая под тонкой кожей следы недавних «неосторожностей». Касание было невероятно нежным, будто Латия боялась разбудить боль, спавшую в каждой черно-синей тени. Она затягивала шнуровку, не глядя Илании в глаза.

— Ты… не бойся, — вдруг тихо сказала Латия, глядя куда-то в стену, её пальцы на мгновение замерли на шнуровке.

— Я не боюсь, — сказала она, и её голос в тишине комнаты прозвучал не вызывающе, а как простая констатация. Как если бы она сказала «сегодня пасмурно».

Латия резко дёрнула шнурок, затягивая его в последний узел. Она медленно обошла Иланию и встала перед ней. Её глаза, полные усталой боли, высушили слёзы и стали острыми, как скальпели.

— Его побои могли сломать тело, но не душу, — прошептала Латия, вглядываясь в её лицо. — Ты смотришь теперь глазами своего отца — холодными, расчётливыми, будто всё вокруг — товар на складе. Но в них нет его жадной глупости. В них есть… чужой, страшный, взрослый ум. Этот напыщенный индюк сломал мою девочку, но кто вылепил из осколков эту статую? Кто научил тебя так смотреть? Или… в тебе проснулся он? Покойный батюшка?

Илания не стала ничего отрицать. Отрицать было бы оскорблением для проницательности этой женщины.

— Его побои создали трещину, — тихо, но чётко сказала она. — Через неё ушла та девочка. А вошла… я. Я — та сила, что будет править на этих обломках. Мне нужна твоя помощь, Латия. Не чтобы выжить. Чтобы отомстить.

В комнате повисла тишина. Латия смотрела на неё, и в её глазах шла борьба. Борьба между страхом перед этой незнакомой, опасной силой и древней, материнской яростью ко всему, что причиняло боль её дитя. Ярость и надежда победили.

Она вдруг схватила холодную руку Илании и сжала так сильно, что кости хрустнули — не от злобы, а от отчаянной решимости.

— Я всегда с тобой, — прошипела она, и в её голосе впервые зазвучала не тревога, а ярость кузнеца, раздувающего мех у горна. — Всегда. Если ты стала клинком…, то я буду твоими руками. Твоими глазами. Но… — её голос дрогнул, — не дай этому железу вытеснить из тебя всё тепло. Оно там ещё есть. Я знаю.

— Оно есть, — согласилась Илания, возвращая сжатие. — Оно просто теперь охраняет сердцевину, а не растекается по полу.

Латия закрыла глаза на мгновение, затем кивнула, выпуская её руку.

— Хорошо.

Илания

Вечерний свет в бальном зале был мягким, льстивым, скрывающим недостатки и оттеняющим богатство. Илания сидела напротив графской четы, чувствуя, как жемчуг на её шее давит, как воротник платья впивается в ключицы.

Каждое движение было рассчитано — чайная ложка, поднесённая к губам, наклон головы. Тело помнило этот ритуал, а душа отчаянно пыталась не разорвать его на части.

Граф Алфон Коньякин прихлёбывал коньяк, его карие глаза скользили по Илании с двусмысленной оценкой. Полноватый, с обвисшими щеками и влажным блеском на лбу, он выглядел как человек, чьи главные удовольствия давно свелись к бутылке, картам и молодым служанкам.

— Виралий, друг мой, твоя супруга просто цветёт, — произнёс он, и в его голосе заплясали маслянистые обертоны. — Совсем не похожа на ту грустную птичку, которую мы видели... когда? В прошлом сезоне?

Илания опустила глаза в чашку.

«Вдох на четыре. Пауза. Выдох на шесть.»

Воздух прошёл через спазм в горле, выровнял дрожь в пальцах. Она подняла взгляд — не слишком быстро, не слишком медленно — и позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки.

— Любезность графа согревает, — её собственный голос прозвучал чужим, тонким, но ровным. Она отметила:

«Виралий напрягся, его пальцы сжали бокал. Ему не понравился комплимент. Ревность? Или опасение, что меня начинают рассматривать слишком пристально?»

Графиня Агетта, грузная женщина с хищными глазами в обрамлении дорогих кружев, наблюдала за обменом репликами как кошка у мышиной норы.

— Да, действительно, — просипела она, отхлёбывая кофе. — В глазах даже какой-то... огонёк появился.

«Вдох. Пауза. Выдох».

Илания заставила сознание работать как сканер. Её мысль пронзила вежливую болтовню как клинок.

«Алфон. Жаден. Его глаза липнут не к лицам, а к вещам — к моему жемчугу, к канделябрам. Каждая его улыбка — оценка стоимости. Но стоит графине повысить голос — он мелко вздрагивает, как загнанный кролик. Вывод: трусливый стяжатель. Его слабость — властная жена и пустой кошелек. Он не враг. Он — инструмент.

Агетта. Истинный противник. Хищница. Её вопросы — не разговор, а зондирование, поиск трещин в моей маске. Она сокращает дистанцию с Виралием — между ними не просто знакомство. Старая связь? Компромат? Неважно. Важно, что она имеет над ним власть. Она видит во мне угрозу своему влиянию. Вывод: ключевой тактический враг. Опасна, умна. Но её ахиллесова пята — шаблонность. Она ждёт истерики или лести. Получит ледяную сталь».

— Я лишь следую советам врачей, графиня, — ответила Илания, позволяя голосу звучать слабее. — Покой и свежий воздух.

— Покой? — Агетта фальшиво рассмеялась. — Милая, в твои годы покой — это смерть для красоты. Нужны... впечатления.

Её взгляд скользнул к Виралию, и между ними пробежала мгновенная, едва уловимая искра.

Разговор тек по привычным светским руслам — сплетни, фальшивые соболезнования о чьих-то убытках, намёки на новые назначения при дворе. Илания молчала в основном, позволяя мужчинам вести беседу. Она наблюдала. Каждое движение, каждая интонация ложилась на карту её сознания, как данные разведки.

Звон фарфора превращался в звук оружия, перебираемого перед боем. Улыбки — в условные сигналы. Весь изящный зал с его позолотой и свечами раскладывался в сознании на схему: укрытия, угрозы, потенциальные точки давления.

Когда подали десерт, Алфон с заметным облегчением предложил Виралию перейти в кабинет «для сигар и