Исцеление любовью - Снеталия Морозова

- Меня не травят, Стеша, в доме все свои.

- Хорошо.

Спину его мощную трогать не стала. В Гарме своей уверен тоже, вот, ревную что ли.

- Переворачивайтесь.

Он перевернулся, на пах смотреть не стала, а хотелось, вот прям хотелось, очень. Грудь, покрытая волосами темно-русыми, от пупка дорожка из волос уходит за пояс, могуч. Увидела на груди костяную подвеску на потрепавшейся со временем веревочке. Подвинулась ближе. Носом в неё уткнулась, всматривалась, даже ткань опустила с глаз, Белогор тоже голову поднял, смотрел, что я делаю. Я! Увидела! проклятье, порчу на смерть. Натянула на глаза ткань, села и, закрыв лицо руками поверх тряпки, приходила в себя. Проклятье это было на смерть, на смерть скорую. Как он сдюжил, справился как с ним? Сильное проклятье.

Он сел, взял меня за руки, утопил в своих ладонях широких мои, что я, конечно, неосознанно вытащила из-под балахона своего.

- Что, Стеша?

- Ты здоров будешь сегодня уже, Белогор.

Он спину выпрямил, глаза заблестели, не моргая, смотрел на меня. Мне хотелось скинуть повязку. Обнять его. Я обращалась то на "вы" к владыке, то на "ты" перескакивала, как к близкому, кому помочь очень хочу, и не ради своего исцеления, а ради его.

- Откуда это?

Я показала пальцем на подвеску в форме монеты с какими-то надписями.

- Это мне уважаемый волк стаи отдал, сказал, что матушку мою знал, оберег это от неё, она, умирая, передала для меня. Не знал я матушки, она жизнь свою за меня отдала, это всё, что осталось от неё.

- Ложь.

Он напрягся.

- В этом камне проклятие на смерть твою, каждый день хворь от ног пробирается к сердцу твоему, тебя, видимо, зверь твой охраняет, не пускает дальше, борется за тебя, как может, хоть и спит.

- Я больше тридцати лет её ношу.

До него стало доходить что-то. Заметила, как он, в одну точку уставившись, вспоминал что-то, выпрямляя спину - «заработали шестерёнки» - хорошо!

- Мариша тоже поверила, - тихо сказал Владыка.

- Снимай, в огонь бросай, первые минуты тяжело будет, стошнить может.

Он поднялся, поверил мне, подошел к огню, снял подвеску, что еле прошла через голову, выдохнул так протяжно, что и мне даже легче стало.

- Вы вообще её не снимали?

- Нет.

- В огонь! В огонь! В огонь!

Я произносила и удивлялась: голос мой скандировал, как заклинание, произнося низко, отчётливо, как команды.

Он на секунду задержался, глянул на меня, открыл топочную дверцу печи и кинул её, послышался треск громкий, такой, словно не камешек маленький, а вязанка сухих дров была подкинута. Белогор согнулся, стал кашлять, сплёвывая слизь.

- Блюй, пусть выходит всё, давай!

Я держала его за шею, он, стоя на коленях, избавлялся от нечисти. Его выворачивало слизью темно-зелёной, которая, попав на пол, пузырилась, высыхая тут же, образуя пятна коричневые. Минуты три Белогор чистился, потом сел на пятки, согнув ноги, кашлянул и поднял глаза на меня.

- Ну, вот и всё, владыка, поздравляю!

Я улыбалась! Жаль, что он не видит того, как я рада, что я очень счастлива за него! И за себя, что смогла!

Он, стоя на коленях, ринулся на меня, взял в охапку и сжал крепко. Его лицо было с моим рядом, я слышала стук его сердца - громкий и частый, слышала его дыхание, чувствовала его руки. Белогор…

- Ты меня спасла, маленькая смелая пташка. До конца дней своих буду тебе обязан. А я и подумать не смел, берёг, как память о матушке.

Он отпрянул, думая о чем-то, соображая.

Моя миссия закончена, ему, наверное, надо того «уважаемого» волка найти, призвать к ответу, ну и обрадовать свой народ.

Но я чувствовала ещё что-то, будто не доделала я чего-то важного, самого важного. Болезнь ушла, а душа его словно спала.

- А медведь ваш?

- Спит, Стеша, не слышит меня.

- Я пойду к себе, устала.

- Конечно, отдыхай, ужин сегодня для стаи прикажу приготовить, всех угостить, ты почетная гостья, Стеша, самая почетная.

- Спасибо, пойду я.

Он поднялся резво, ощущая силу в ногах, улыбнулся этой силе, меня поднял за подмышки, покружил. Я рассмеялась звонко. Поставил на ковёр и посмотрел внимательно на меня. Поклонился мне до пола самого. Я сглотнула, кивнула сама себе и поплелась в свою комнату.

14.

Смотрела в окно на двор. Как в сказке «и молва трезвонить стала…» по всем домам, что их владыка здоров. Все были довольны. Нет – счастливы, словно победу одержали. Это было заметно по тому, как мужики обнимались, шапки кидали, даже поднимали друг друга и подкидывали, смеялись громко, я улыбалась с ними. Видела, как Белогор вышел в одной рубахе, пар от плеч шёл, он ступал уверенно, вокруг него мужики сгрудились, окружили своего владыку, обнимали, руку жали, кузнец слезу смахивал. Любит его народ, уважает. Он резко поднял голову на мои окна, и я отскочила в сторону с трепещущим сердцем.

Так, и что это было? Чё это я ломанулась так?

Я села на кровать, утихомиривая своё сердце, что билось, как пташка маленькая, неумелая, точно сказал Белогор – пташка.

В дверь постучали. Он?

Открыла, на пороге стояла Гарма.

- Я пришла вас поблагодарить, спасибо вам от всех жителей стаи. Сегодня мой отец и братья приедут свататься. После обеда отправляется ладья в эльфийские земли, вот выгрузят товар: зерно, сладости, ткань, а волки загрузят мебель, оружие, меха и отплывёт.

- Мне обещали заплатить.

- Сейчас принесу, могу проводить до ладьи.

- Спасибо, пусть Мариша проводит.

Гарма сжала губы, кивнула.

В дверь постучали. Открыла.

- Стеша, а почему уплыть хочешь? Дома ждёт кто?

- Ждёт.

- Или бежишь, Стеша?

- Мне надо уплыть, да, домой, ждут меня.

- Вот, возьми золото, тут на лечебницу хватит с лихвой.

Мариша достала мешок набитый, как трёхлитровая банка объёмом, я заглянула внутрь: крупные золотые монеты, одна к одной.

- Кафтан мой возьми, дорога по холоду будет.

«Жесть, не хочу мерзнуть».

- Тебя в каюту проводят, попрошу, ну, пошли, пока доковыляем, там уже и отплывать.

«Вот так всё здесь и закончится? Может, не уезжать? Сваты, свадьба…Что он в этой толстой Гарме нашел? Может, сосёт всегда как в последний раз? Да и хер на него. У эльфов тепло».

- Да, Мариша, пошли, мне бы сумку поудобнее, золото-то тащить.

Мариша ушла.

Через