Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

глина, её на поверхность выворачивать нельзя. — На штык — это как? — не понял Ивен. Я показала пальцем на лезвие мотыги: — Вот на эту длину. Не глубже. К полудню мы вскопали примерно четверть огорода. Я выпрямилась, держась за поясницу, и оглядела фронт работ. Земля была перевёрнута, разбита на комья, но всё ещё серая и безжизненная. — Теперь зола, — сказала я, отгоняя воспоминания. — Неси.Золы у нас было много — мы собирали её после каждой топки очага и ссыпали в старую кадушку у сарая. Ивен приволок кадушку, и мы начали рассыпать золу по вскопанной земле. Она ложилась серым пушистым слоем, пахла холодным костром, и ветер подхватывал самые лёгкие частицы, унося их к лесу. Я брала пригоршни и разбрасывала их широкими движениями, как сеятель на старых картинах. Зола оседала на мокрой глине, смешивалась с ней, и я представляла, как щёлочь нейтрализует кислоту, как калий проникает вглубь, как земля начинает дышать. — Это поможет? — спросил Ивен, наблюдая за моими движениями. — Должно, — сказала я. — Зола снижает кислотность и даёт калий. Но одной золы мало. Нужна органика. — Где ж её взять? Я задумалась. Навоза нет. Компост готовить долго — до зимы не успеем. Но есть лес. — Листья, — сказала я. — Прелая листва из-под старых деревьев — это почти готовый перегной. И мох. Будем таскать. Так и сделали. После короткого обеда мы с Ивеном и Тимом отправились в лес с мешками и корзинами. Под старыми липами и дубами, в низинке у ручья, набрали прелой листвы — тёмной, влажной, пахнущей грибами и землёй. Она была рыхлая, рассыпчатая, почти как перегной. Я зачерпнула горсть, поднесла к лицу и вдохнула: запах был насыщенный, густой, с лёгкой сладостью разложения. Так пахнет жизнь. Настоящая, подземная, невидимая глазу жизнь микроорганизмов и грибниц. Ещё набрали мха — он тоже хорош для мульчи, будет удерживать влагу и не даст сорнякам пробиться. Тим натаскал целую корзину прошлогодних листьев, перемазался в земле с головы до ног и страшно гордился собой. К вечеру мы вернулись домой с полными мешками и тут же пошли на огород. Я раскладывала листву по вскопанной земле и перемешивала с золой. Руки стали чёрными от перегноя, под ногти набилась земля, но я чувствовала, как почва меняется. Она становилась мягче, темнее, живее. Запах тоже изменился — вместо кислой глины теперь пахло лесом и дымом, и это был хороший, правильный запах.— Теперь пусть отдохнёт, — сказала я, когда мы закончили. — День-два, и можно сажать. — А сажать-то что? — спросил Ивен, вытирая лоб и оставляя на лице грязные разводы. — Семян-то нет. Вот тут и началась самая сложная часть. Мы сидели втроём — я, Ивен и Мора — за столом, и я задавала вопросы. Что здесь вообще сажают? Когда? Что растёт хорошо, а что — плохо? Где люди берут семена? Мора рассказывала медленно, обстоятельно. Репу сажают. Это главное. Репа здесь — как у нас картошка, основной корнеплод, без которого зимой хоть помирай. Ещё редьку, чёрную и белую. Горох, бобы — они неприхотливые и землю, кстати, азотом обогащают, это мне очень пригодится. Капусту — но не у всех, капуста капризная, требует хорошей земли и много влаги. Лук, чеснок — обязательно, без них никакой суп не суп. Морковь — пробовали, но не всегда удаётся, потому что почва тяжёлая. Из зелени — укроп, мята, петрушка дикая, что у забора растёт. — А где берёте семена? — спросила я. — На рынке, в городе, — сказала Мора. — Раз в год, по весне, староста собирает обоз. У кого деньги есть — едут, закупаются. У нас денег нет. — А в долг? Или в обмен? — У соседей можно спросить, — неуверенно сказала Мора. — Иногда делятся. Но у самих мало. А без денег на рынке никто ничего не даст. Я задумалась. Денег нет. Рынок далеко. Соседи бедные. Значит, нужно искать другой выход. И тут меня осенило — простое, как всё гениальное, решение. — Отходы, — сказала я. — Что? — не поняла Мора. — Остатки после еды, — объяснила я, чувствуя, как внутри загорается знакомый азарт. — Кожура, семечки, то, что выбрасывают. Мы можем поискать у соседей. Если кто-то чистил репу или редьку — кожура с глазками может прорасти. Если кто-то разделывал тыкву — семечки внутри можно высушить и посадить. Горох, если переспел и высох, тоже годится. Даже из луковых обрезков можно вырастить зелень. Понимаешь? То, что другие считают мусором, для нас — посадочный материал. Мора смотрела на меня с глубоким сомнением. Ивен — с интересом. — Ты хочешь в мусоре копаться? — спросил он без осуждения, просто уточняя. — Я хочу найти то, что другие считают ненужным, и сделать из этого урожай, — сказала я. — Или ты предпочитаешь зимой голодать? Ивен замолчал. Ответ был очевиден. На следующее утро я отправилась в обход деревни. Надела новые лапти — те самые, что сплела первой парой, — и пошла по домам. Заходила к соседям, здоровалась приветливо, спрашивала, как дела, не нужно ли помочь по хозяйству. И между делом интересовалась: а что вы вчера готовили? А кожуру куда? А семечки тыквенные? А старый горох, что пророс?Сначала на меня смотрели как на сумасшедшую. Но я улыбалась, шутила — мол, решила попробовать, может, что и вырастет, хуже-то не будет. Люди пожимали плечами и давали. Кто — горсть луковых обрезков, уже проклюнувшихся зеленью. Кто — прошлогодний горох, пересохший и негодный в пищу. Кто — тыквенные семечки, вычищенные из осенней тыквы и забытые на полке. Одна женщина отдала мне сморщенные зубчики чеснока, которые уже начали прорастать и всё равно никуда не годились. У Берты, нашей ближайшей соседки, я обнаружила целую корзину картофельных очисток — она чистила картошку вчера, и кожура с глазками валялась в углу, приготовленная то ли свиньям, то ли в компост. Я попросила, и Берта отдала с радостью — всё равно свиней у нас нет, а выбрасывать жалко. — Ты, Верба, странная, — сказала она, качая головой и разглядывая меня с любопытством. — После горячки совсем другая стала. — Горячка, — согласилась я, улыбаясь. — Она такая. Меняет людей. Дома я высыпала добычу на стол. Мора смотрела на эту кучу очисток, семечек, проросших луковиц и сморщенных горошин с выражением крайнего скепсиса. —