Рассыпанные кости - Николь Скарано

в увлекательный рассказ о городе, куда ему предстояло отправиться, и о людях, которых ему поручили ограбить. Он говорил глубокой ночью, его мягкий раскатистый бас звучал как колыбельная, и каждый раз, когда его история подходила к концу, я находила новый вопрос. Еще один повод заставить его говорить, и он одарял меня всем, о чем я просила. По мере того как ночь сменялась рассветом, мои веки становились тяжелыми, пока я наконец не растянулась на матрасе, едва способная разобрать его слова.

Когда я резко проснулась, солнце уже стояло высоко в зените, а Кейда рядом не было. Я снова осталась мучительно одна. Единственным доказательством того, что он вообще приходил, было одеяло: обычно оно лежало сложенным в ногах моей постели, а теперь укрывало меня.

Осознание

СЕЗОН ЛЬДА, ЦИКЛ 78919

Отсутствие Кейда ощущалось так, будто с моих глаз сорвали плотную завесу. Я всегда знала, что одинока — чистый объект, вознесенный на пьедестал, к которому нельзя прикасаться, — но его беседы открыли мне болезненную правду о моей изоляции. В дни, последовавшие за его визитом, я наблюдала за жрицами и другими ухоженными сосудами. Они все собирались вместе, разделяя тайную дружбу, и именно в тот момент я осознала, что не принадлежу никому. Я была священной реликвией, жертвенным ягненком, и — то ли из зависти, то ли из осторожности — остальные обитательницы храма избегали моего общества. Они были вежливы. Они были добры, но никогда не предлагали мне свою дружбу или доверие. Как я могла этого не замечать? Даже в детстве семья изолировала меня. Я не помнила ни тепла мамин объятий, ни звонкого смеха братьев и сестер. Сколько я себя помнила, существовали только я и моя судьба. Я принадлежала Хрейнасте с самого рождения, и понадобился вор с голосом демона, чтобы показать мне, насколько я одинока и как сильно голодаю по обычному теплу.

Неделю спустя мои родители навестили храм. Моему отцу запрещалось входить во внутреннее святилище, но матери, как женщине, разрешили пройти. Однако она даже не прикоснулась ко мне, ведь все ее улыбки были обращены к другим верующим. Я принесла гордость своей семье. Избранная послушница Чистейшей, самая святая дочь во всем Сент-Энте. Слезы боролись с моим упорством, пока я смотрела, как она молится. Я жаждала ее ласки, ее внимания, ее признания, но она не предлагала ничего. Для нее я была лишь вещью, и это осознание прорезало зазубренную дыру в моей груди. Мне даже не нужно было, чтобы она меня обнимала. Я просто надеялась, что она встретится со мной взглядом и спросит, как у меня дела, но она ушла, произнеся молитву и отвесив поклон. И то, и другое было адресовано алтарю, а не ее собственной дочери.

Я дождалась, пока останусь одна, чтобы выплакаться. Это была огромная честь — то, что Хрейнаста выбрала именно меня. Быть частью ее дома считалось привилегией, и я искренне хотела служить ей.

Но я скучала по Кейду. Я скучала по тому, как его глаза видели Селлу, а не сосуд.

Я ненавидела себя за эти мысли. Я ненавидела то, как вдруг почувствовала себя чужой в собственном доме, в собственном теле. Я плакала еще сильнее оттого, что самым добрым человеком, которого я знала, оказался опасный преступник.

Сквозь пелену слез я заметила отца на улице и подкралась ближе к перилам балкона, где обычно пряталась. Послушницам строго возбранялось приближаться так близко к мужской половине храма, но после десяти лет разлуки я отчаянно надеялась, что кто-то из родителей покажет: я им небезразлична. Я мысленно умоляла его поднять глаза. Доказать, что он любит меня.

Он разговаривал с другими мужчинами, молясь у внешнего алтаря; его гордость была настолько раздута, что я удивилась, как он сам не взлетел к солнцу и не сгорел заживо. После долгих минут махания рукой сквозь решетку в надежде привлечь его внимание, я в поражении опустилась на пол. Мой отец молился в храме, где он оставил свою дочь, но он даже не собирался взглянуть на собственную плоть и кровь. Ему нужны были похвалы окружающих, а не я. Никогда не я. Он ушел, так и не заметив, что я нахожусь всего в нескольких футах над ним, и я крепко зажмурилась, сдерживая слезы, пока в темноте не возникло лицо Кейда. В моем воображении он стоял внизу у внешнего святилища, и я знала: если бы он пришел молиться, то не ушел бы до тех пор, пока его взгляд не встретился с моим. Пока его иссеченные шрамами губы не дрогнули бы в улыбке, способной сдвинуть земную ось.

После этого я стала спать лицом к окну. Мне хотелось быть начеку, когда он вернется — если вернется. Варас отправил его на опасное задание. Вещь, которую он хотел украсть, была такой, которую еще ни одному вору не удавалось заполучить. Я не была знакома с Варасом или его порядками, но каждую ночь молилась ему о безопасности Кейда. Даже если он больше никогда не перелезет через храмовые стены, я хотела, чтобы этот человек, окутанный одновременно тьмой и светом, оставался жив и невредим.

Три недели я молилась. Три недели я ощущала его отсутствие с такой силой, в какую не могла даже поверить, а затем, на рассвете четвертой недели, порыв ледяного воздуха ударил мне в лицо как раз в тот момент, когда я погружалась в сон. Улыбка, которую морозный ветер принес на мои губы, была чистейшей радостью, и когда мои глаза распахнулись, крупная фигура Кейда, карабкающегося через мое окно, озарила мой мир.

— Привет, друг, — произнес он, рухнув на диванчик, а его волосы выбились из кожаного шнурка и упали на глаза. — Скучала?

— Может быть, — подразнила я его, но по тому взгляду, что он бросил на меня, стало понятно: он раскусил ложь. Я скучала по нему до боли в груди.

— Ну, это было то еще приключение, — выдохнул он, откидывая назад выбившиеся пряди. — И под словом «приключение» я подразумеваю, что больше никогда в жизни не хочу повторять это. Клянусь именем Вараса, это были худшие три недели в моей жизни.

— Настолько сложная работа? — спросила я.

— Настолько опасная работа.

— Наверное, мне лучше не знать? — Мне нужно было узнать о нем абсолютно все, но я боялась, что если он расскажет об опасности, мой сон начнут терзать кошмары.

— Пожалуй, да, — пожал он плечами. — Но я все равно тебе расскажу, потому что уже три недели не разговаривал ни с