Рассыпанные кости - Николь Скарано

— Мне нравится их слушать.

— Вот только говорю всегда я. — Он откинулся назад, словно бог-конг на троне, и я невольно подалась ближе к нему, настолько манящим было его притяжение. — В один прекрасный день тебе придется рассказать мне одну из своих историй, мой друг.

— Моя жизнь не такая полная приключений, как твоя.

— Мне все равно, — пожал он плечами. — Я все равно хочу послушать. Если я все выложу, пообещаешь рассказать что-нибудь взамен?

— По рукам. — Я подняла руку, словно скрепляя официальную клятву, и он так красиво рассмеялся над моей неловкостью.

— Чудесно. — Он подался вперед, и азарт зажег золотистые крапинки в его глазах. — С самого начала все пошло наперекосяк, и моя черная полоса началась с громкого и упрямого осла.

Глава четвертая

— Незнакомец? — спрашиваю я, пробираясь сквозь снежные заносы. — Если я не вернусь, ты возьмешь то немногое, что я нашла от него, и предашь его земле?

Я оставила коня и запертый ларец на попечение ошеломленного деревенского жителя, прежде чем устремить свой взор на гору, но если мне не суждено пережить это зло, я не хочу, чтобы его последним пристанищем стал запертый ящик. Я хочу, чтобы его тело было отдано земле по-настоящему.

— Разумеется, мое дитя, — отвечает его безмолвный голос.

— Спасибо.

— Хотя я предпочел бы, чтобы ты вернулась.

Я смеюсь.

— Даже присягнувшие Ловцу охотники не могут отвоевать свой город. Я же вовсе не охотница. Каковы мои шансы?

— Ты и не потомок людей, которые зарезали его жену.

Он прав.

— Но боги все равно отвернулись от меня.

— Горе зовет горе, и ты носишь свое, как плащ. Лавек носит свое как щит. Вы не так уж сильно отличаетесь друг от друга.

— Думаешь, он мне поможет?

— Нет. — Его смешок звучит мягко. — Ты же знаешь, он не может. Тебе придется сделать это в одиночку.

— Тогда к чему ты завел о нем речь? — Я чувствую раздражение.

— Потому что он волен ходить по этой горе, — продолжает Незнакомец. — Хрейнаста не может запретить ему это. Разве это не помощь твоему делу, если он случайно окажется перед тобой? Если он остановится в единственном месте в метели, которое скроет тебя от глаз зла?

— Прямо как подержать меня за руку. — Я усмехаюсь, повторяя его слова из храма.

— Нет никаких законов против того, чтобы держать тебя за руку, идти или дышать. Так что нет, он тебе не поможет, но я чувствую на этой горе нотку удачи.

— Надеюсь, ты прав. — Я совсем не чувствую себя везучей. Мои пальцы уже окоченели от холода. — Я не хочу закончить этот день в виде изорванных клочьев… Если я умру, ты похоронишь меня рядом с его останками? Я хочу покоиться в земле вместе с ним.

— Разумеется, мое дитя. — Его голос звучит мягко, почти нежно, и это меня удивляет. — Но хватит просить меня кого-то хоронить. Это утомляет.

Я смеюсь, качая головой, пока вдали показываются руины.

— Хотелось бы, чтобы ты был здесь.

— Я здесь. Я всегда с тобой.

— Ты же понимаешь, о чем я. — Мне страшно. Не хотелось бы этого признавать, но это так.

Снег закручивается в порыве ветра справа от меня, и мое сердце замирает. Тигры? Неужели они уже нашли меня? До города еще далеко.

— Ты не одна, дитя, — произносит Незнакомец, когда снежинки оседают с неестественным вихрем, но в его тоне нет тревоги или беспокойства, и я все понимаю. Я не одна. Лавек здесь. Он не ступит в наш мир, пока его храм не будет очищен, но его дух наблюдает. Я рада, что пролила кровь на его алтаре.

Я наконец достигаю заброшенного города, и даже разрушающийся под тяжестью столетних снегов, он захватывает дух. Высеченный прямо в самой горе, он сливается с природой, являясь домом, предназначенным для бога, и желание Лавека вернуться висит в воздухе густым туманом. Покинутая мной деревня кажется жалкой пародией на это величественное строение, и я пытаюсь представить, как оно выглядело до того, как зло похитило его великолепие.

Серая каменная кладка кое-где гладкая, а местами острая, как бритва, проступает сквозь лед. Некоторые строения маленькие и скромные, в то время как другие возвышаются над землей, исчезая в метели. Мое воображение сдувает сугробы с улиц и возвращает жизнь в пустые окна. Я позволяю себе на мгновение представить Великого Охотника, идущего среди своего народа. Я делаю вид, что северяне встретили его тайную невесту с распростертыми объятиями, а не позволили магии раскроить ее на кусочки на съедение падальщикам. В моей воображаемой сцене влюбленные обнимаются. Играют дети. Животные разгуливают на свободе. Это прекрасное зрелище. То самое, которое я так хотела бы увидеть, и я гадаю, что бы он подумал, будь он здесь со мной. Мне никогда не разрешалось выходить за пределы храмовых стен. Мои знания о мире черпались из его историй. Его рассказы о богатых купцах и их спрятанных драгоценностях, об ассасинах и их оружии, о землях, которые я не могла постичь умом. Ему нравилось рассказывать мне все это так же сильно, как мне нравилось слушать, и теперь наши роли поменялись. Я воочию наблюдаю чудеса и ужасы этого мира, а он лежит, запертый в коробке. Меня передергивает, но вовсе не от холода.

Низкий рык вырывает меня из раздумий, и я моментально замираю. Вся гора стихает, словно даже буря страдает от ужаса перед хищниками, и я карабкаюсь на голое дерево, чтобы получше осмотреть окрестности. Мне открывается еще большая часть города, и лучше бы я этого не видела, ибо я замечаю, как близко пробирается чудовище. Чисто-белый, с тонкими черными полосами, настолько высокий, что его лопатки достали бы мне до груди. Этот тигр — сплошная грация, жестокость и зловещая красота. Одно из многих созданий, познавших вкус человеческой плоти. Один из многих монстров, жаждущих ее.

Второй раскатистый рык отвечает первому, и едва заметное движение вновь вздымает снег в глубине города. Я молюсь, чтобы они не уловили мой запах на ветру. Если они начнут охоту на меня, у меня не будет ни единого шанса, и мои глаза судорожно шарят по замерзшим зданиям. Где-то там находится его частичка, но у меня нет роскоши тратить время на поиски. Эти звери никогда не позволят мне рыскать по их территории. Моя единственная надежда на выживание — незаметно проскользнуть мимо их рядов. Мои легкие обжигает ледяное дыхание. Кора дерева шершаво давит в