Клуб рогатых жён - Анна Гром

— Самая лучшая и дорогая чёрная икра — белужья. Баночка в двести пятьдесят граммов продается за восемьдесят девять тысяч, но один товарищ подогнал мне со скидкой. Всего триста тысяч.

Даже больше, чем я думала. Капец. Триста тысяч за банку жирных, лопающихся на язык пузыриков. Нет, мне это непонятно.

Сергей тем временем достаёт банку, и мы идём к ресторану, где у двери нас ждёт улыбающийся швейцар — поджарый дядечка в возрасте. Войдя, мы попадаем в коридор услужливой администрации, которая с широкой выдрессированной улыбкой встречает нас на рецепции, узнаёт имена, тщательно проверяет списки, а потом проводит едва ли не под рученьки в обеденный зал.

Мест тут немного, но столики заняты почти все. Кроме того, который ждёт нас. Круглые столы окружены мягкими уютными круглыми диванами, столы с углами стоят в обрамлении кресел, чьи спинки с внешней стороны сделаны из натурального мрамора. Столешницы тоже из мрамора, а может, из змеевика. Замечаю красные деревянные полы. Неужели красное дерево?

Нас усаживают за столик, придвигая стулья, Сергей кладёт банку прямо на стол, вызывая благоговейный интерес у персонала и посетителей с соседних столиков.

— Василий Григорьевич на месте? Скажите, приехал Мясников с икрой.

Официантик махнул чёлкой и, скользя по блестящим полам, словно фигурист, скрылся за дверью в кухню.

— Всё хорошо, — приободряет он напряжённую меня. — А ты пока выбирай, что будешь ужинать. И не стесняйся.

Я выдыхаю и открываю меню в папке из крокодильей кожи. Осьминог на гриле с картофелем, томатами, оливками. Нога камчатского краба, запеченного с пармезаном. Большое устричное плато. Сибас со шпинатом и соусом Том Кха на 2 персоны. Нисуаз с тунцом, печень трески, яйцо крокан. Цифры в меню были пятизначными. Некоторых названий я даже не знала, хотя мы с Антоном много где бывали. Видимо, было к чему стремиться.

— Сибас на две персоны? — интересуюсь я у своего неожиданного ухажёра. Сергей мягко улыбается, и в уголках его глаз собираются лукавые морщинки.

— Люблю сибаса.

— Как и бургеры из «Вкусно и точки»? — подначиваю его.

— Я всеяден, но разборчив, — он подмигивает мне, запуская по телу цепной реакцией волну жара.

Соски цепляются за ткань лифчика при каждом движении руки, сердцебиение скачет ломаным ритмом. Сколько лет я замужем? Столько же я ни разу не посмотрела ни на одного другого мужчину, кроме мужа. А сейчас я теряю голову, оставаясь при этом совершенно вменяемой. Безо всякого веселящего газа и афродизиаков, рассеянных в воздухе.

Василий приходит за наш столик спустя пару минут. Они с Сергеем тепло здороваются и обнимаются, как старые друзья. Замечаю, что Василий перед Мясниковым заискивает.

— Ну так что? Машинка здесь. В случае твоей победы я пойду домой пешком, — произносит Сергей.

— А я пополню свою конюшню эксклюзивным жеребцом 458 MM Speciale, — произносит он, изображая итальянский акцент. — Милая, вы хоть знаете, сколько стоит эта машина?

Я отрицательно качаю головой и помалкиваю. Сергей обещал перформанс, так вот я вся обращаюсь в слух и зрение, в стороннего наблюдателя, стараясь не включаться эмоционально. Хоть мне и хочется назвать жирной похотливой свиньёй, которая участвует в диких оргиях и опционально относится к людям. Например, на потеху подкладывать жену под десяток мужиков за раз.

А некоторых бить, резать, жечь и выкидывать голышом на мороз.

Но я сижу и молчу, приклеив к лицу вежливую улыбку. Мне интересно, что будет дальше.

— Двадцать миллионов долларов, дорогая! Двадцать миллионов! Это был эксклюзивный заказ одного арабского шейха! Как Серёжка его заполучил, за какие заслуги, этот прохвост не рассказывает! — он шутливо грозит пальцем Сергею, на что тот заливисто хохочет.

Лицезреть Василия так близко мне еще не доводилось — раньше всё как-то мельком, в толпе. У него было тяжелое, лоснящееся лицо, напоминающее маску сытой свиньи, и монументальное пузо, которое физически не желало помещаться в зазор между стулом и столом. Василий тяжело дышит, его голос звучит хрипло, вероятно, диафрагма поддавливается внутренним жиром и сжимается, как гармошка. А ведь с ним ещё кто-то спит…

— Эй, парень! — рявкает он на проходящего мимо официанта. — Принеси мне серебряную коктейльную ложку, живо! И не смей не знать, как она выглядит, уволю немедленно!

Вспотевший и красный мальчишка-официант пригоняет ему чайную ложку с длинной ручкой и, поклонившись, спешит ретироваться, пока гнев барина не обрушился на него снова.

Василий с треском откручивает крышку, и в нос мне ударяет густой, йодистый аромат моря. Три килограмма черного золота мерцают под светом люстр, олицетворяя собой символ роскоши.

— Смотри и учись, Сережа, как едят настоящие мужчины, — басит Василий, вонзая серебряную ложку в податливую рассыпчатую массу.

Первые несколько ложек уходят с пугающей быстротой. Василий заглатывал икру огромными порциями, почти не жуя. Его челюсти двигаются ритмично, как поршни старого насоса. Я наблюдаю за этим, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Это не было похоже на дегустацию изысканного блюда. Это была казнь неродившихся рыбинок. Это был спор.

Они с Сергеем поспорили, что Василий съест три килограмма своего любимейшего деликатеса за раз. Поспорили на «Феррари» за сорок миллионов.

Спустя десять минут темп замедляется, но зрелище становится еще более отталкивающим. Василий начинает громко и часто икать. Звук утробный, гулкий, как звук одинокой тубы в затихшем оркестре. С его пухлых губ стекает жирный сок, смешанный со слюной и раздавленными икринками. Черные точки икринок застревают в складках его подбородка, падают на белоснежную скатерть и дорогой пиджак, оставляя маслянистые пятна.

— Вася, может, хватит? — тихо спрашивает Сергей, но в его голосе нет сочувствия, лишь холодное любопытство экспериментатора.

Василий не отвечает. Он тяжело дышит, его лицо багровеет. Он, причмокивая, пытается протолкнуть в себя очередную порцию, но икра идёт обратно. Раздаётся громкий, беспардонный рык — Василий отрыгивает, даже не попытавшись прикрыться. За соседними столиками слышится ропот возмущения, дамы брезгливо отворачиваются, морщатся, прикрывая носы салфеточками. Многие гости прочухали, что тут спор, и тихонько пододвигали к нам стулья. Кто-то даже встаёт и наблюдает за действом из-за наших спин.

Когда банка опустошается наполовину, Василий внезапно замирает. Его рука с ложкой вздрагивает и с глухим звоном падает на стол. Он бледнеет, причем так резко, что кожа стала становится, как мокрый мел.

— Ох... — выдавливает