Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— И что ты предлагаешь?

— Ничего. — Он поднялся. — Просто говорю, как есть.

— Нет, Яр. Когда ты таким голосом "просто говоришь, как есть", это обычно значит, что ты уже мысленно кому-то шею свернул.

Он медленно подошёл к столу.

— А если и так?

Зоря встретила его взгляд, не отступив.

— Тогда сначала скажи мне.

— Зачем?

— Затем, что это мой дом. Моя деревня. Мои люди, какими бы дурными они ни были. И если здесь будет кровь, я хочу знать — чья и за что.

Он долго смотрел на неё.

Потом тихо сказал:

— Ты всё ещё считаешь их своими?

— Да.

— Даже таких, как он?

— Даже таких.

Яр усмехнулся — уже без всякого веселья.

— Зря.

— Может быть.

Они замолчали.

Лучина трещала. За стеной шуршал ветер в смородине. Из-под печи не доносилось ни звука — Кузьма, видно, тоже чуял неладное и сидел тихо, как мышь перед совой.

Яр вдруг спросил:

— Если придут, ты откроешь?

Зоря ответила не сразу.

— Открою.

— Зря.

— Если не открою, начнут ломиться.

— А так войдут.

Она вскинула бровь.

— Ты это сейчас говоришь, будто сам стоять не собираешься.

Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними был только край стола.

— Я стоять буду, — сказал Яр негромко. — Но если они придут ночью к твоему дому, разговаривать я с ними долго не стану.

Зоря вскинула голову.

— А я стану.

— И к чему это приведёт?

— Может, ни к чему. Может, хоть один из них вспомнит, что он человек.

— А если нет?

— Тогда ты меня не перебиваешь.

Он хмыкнул.

— Приказываешь?

— Предупреждаю.

— Ведьма.

— Зверь.

На миг у него дрогнул рот — почти улыбка, почти что-то тёплое. Но не успело родиться, как снаружи скрипнула калитка.

Оба обернулись одновременно.

Во дворе послышались голоса. Мужские. Глухие, подвыпившие, с той храбростью, которая всегда приходит кучей.

Яр выпрямился весь, как натянутая тетива.

Зоря опустила пестик на стол.

— Сколько? — тихо спросила она.

Он прислушался.

— Четверо.

— Узнал?

— Мирон. Степан. Ещё двое.

Кузьма шепнул из-под печи:

— Ой, беда...

Кулак глухо ударил в дверь.

— Зоря! — крикнул Мирон. — Открой!

Яр уже стоял у двери.

— Не надо.

— Надо, — сказала Зоря.

— Я сам.

— Нет.

Он резко повернулся к ней.

— Ты правда думаешь, что они пришли "поговорить"?

Она подошла ближе, быстро, сердито.

— А ты правда думаешь, что если я спрячусь за твоей спиной, они уйдут умнее, чем пришли?

Снаружи загоготал Степан.

— Эй! Спите там, что ли?

Яр не сводил с неё глаз.

— Зоря.

— Не спорь.

— Потом не жалей.

— Потом посмотрим.

Она отодвинула его плечом — не сильно, но так уверенно, что он отступил на полшага просто от неожиданности. Сняла засов и распахнула дверь.

На крыльце стояли четверо.

Мирон — впереди, бледный и злой, с тем особым выражением лица, когда человек сам уже понимает, что сделал глупость, но остановиться не может, потому что тогда придётся признать это вслух. Степан рядом — ухмылка кривая, глаза блестят нехорошо. Павел и Глеб держались позади, и оба уже выглядели так, будто рады были бы оказаться где угодно, только не здесь.

Зоря осталась в проёме.

— Ну?

Мирон сглотнул.

— Надо поговорить.

— Говори.

— Не на пороге.

— Именно на пороге.

Степан осклабился.

— Гляди, какая гордая.

— А ты, гляжу, опять не там открыл рот, — отрезала Зоря.

Улыбка у него дёрнулась.

Мирон шагнул ближе.

— Зоря, я не хочу ссориться.

— Поздно.

— Ты даже не даёшь сказать.

— Так говори.

Он запнулся, потому что всё, что он придумал днём, сейчас вдруг показалось глупым. И всё же выдавил:

— Отпусти его.

Зоря даже не сразу поняла.

— Кого?

— Его. — Мирон кивнул в темноту за её спиной, где стоял Яр. — Пусть убирается из твоего дома.

— С чего бы?

— С того, что он здесь чужой.

— А ты, значит, свой?

Мирон покраснел.

— Я не об этом.

— Нет, именно об этом.

Степан подался вперёд.

— Да хватит уже языком мести. Мы ж по-хорошему. Пусть твой зверёныш валит обратно в лес, пока ему ноги целы.

Внутри дома воздух будто посерел.

Яр вышел из тени и встал за плечом Зори.

— Повтори, — сказал он тихо.

Павел тут же выдохнул:

— Всё, пошло...

Глеб процедил:

— Степан, заткнись.

Но тот уже разошёлся.

— А что? — сказал он, глядя на Яра снизу вверх с пьяной наглостью. — Думаешь, если ведьма тебя на верёвке водит, ты теперь тут хозяин?

Яр сделал шаг на крыльцо.

Зоря, не глядя, вытянула руку поперёк его груди.

— Стоять.

Он даже не сразу понял, что остановился.

— Убери руку, — тихо сказал он.

— Нет.

— Он напрашивается.

— И добьётся, если будешь таким дураком.

Мирон дёрнулся.

— Да послушай же ты наконец! Люди про тебя говорят! Про тебя и про него! Тебе что, нравится, что по всей деревне...

— Люди всегда говорят, — оборвала Зоря. — Когда я ночью к роженице бегу — говорят. Когда старика на ноги ставлю — говорят. Когда мимо иду — тоже говорят. Ты сейчас не за мою честь пришёл. Ты пришёл за свою обиду.

Он побледнел.

— Это неправда.

— Правда. И не смей делать вид, будто всё это ради меня.

Степан фыркнул и полез за пазуху.

Движение было коротким, смазанным. Но Яр увидел.

— Нож, — выдохнул Глеб.

— Степан, не смей! — крикнул Павел.

Но тот уже выдернул клинок — короткий, широкий, из тех, что носят не для работы, а на случай, если разговор "не задастся".

Зоря почувствовала, как Яр под её рукой будто камнем стал.

— Не надо, — успела сказать она.

Потом всё рухнуло.

Степан рванулся вперёд первым — неуклюже, больше с ярости, чем с умением. Яр отбил его руку в сторону так, что нож звякнул о косяк. Мирон шарахнулся, Павел выругался, Глеб попытался вцепиться в Степана сзади, но на тесном крыльце все только мешали друг другу. Кто-то поскользнулся на ступеньке, кто-то врезался плечом в дверь.

Зоря отступила в избу, чтобы не попасть под чужие