Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Он зло выдохнул.

— А что мне, по-твоему, сделать? Сесть за стол и забыть?

— Нет. — Её пальцы сжались крепче. — По-твоему, мне легко стоять здесь и делать вид, будто всё в порядке? Мне страшно, Яр. Я зла. Меня трясёт. Но я не хочу, чтобы этой ночью в деревне стало на одну беду больше.

Он смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом перевёл взгляд на её руки.

— Тебя и правда трясёт, — сказал он глухо.

— А ты думал, я железная?

Это прозвучало почти сердито, почти с надрывом. И от этого — живо. По-настоящему.

У него дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть.

— Нет, — сказал он. — Просто ты всё время стоишь так, будто тебе никто ничего сделать не может.

Зоря усмехнулась, но криво.

— Могу тебе тайну открыть?

— Ну.

— Это очень удобная ложь.

Он смотрел на неё так, будто только сейчас увидел до конца: не ведьму, не упрямую хозяйку, не женщину, которая всегда знает, что сказать, а просто уставшего, перепуганного человека, который держится на одной воле.

Тогда Яр медленно поднял руку и накрыл её пальцы на своём предплечье.

— Ладно, — сказал он.

— Что — ладно?

— Не пойду.

Она выдохнула так, будто всё это время не дышала.

Из-за двери осторожно пискнул Кузьма:

— Я бы им ещё поленом вслед кинул... но в целом, да, пусть катятся.

Ни Зоря, ни Яр не ответили.

Они всё ещё стояли друг против друга во дворе, в остатках ночного света, среди сбитой пыли, брошенного ножа и тяжёлой тишины после драки.

И обоим было ясно: после этой ночи ничего уже не будет по-старому.

Глава 9

Утро после той ночи пришло мутное, серое.

Солнце вроде бы поднялось, но за тонкой пеленой облаков свет был блеклый, будто день сам не хотел лишний раз заглядывать в деревню. Воздух стоял сырой, неподвижный. На дворе у Зори всё ещё виднелись следы ночной свалки: смятая пыль у крыльца, вдавленный каблуком край грядки, сбитая с петли щеколда калитки, тёмное пятно у ступени, где кто-то рассадил губу или нос.

Зоря вышла рано.

Сначала просто постояла на крыльце, обняв себя за локти. Лицо у неё было бледное, глаза темнее обычного, под ними залегли тени. Спала она, видно, мало. Или почти не спала вовсе.

Яр уже был во дворе. Молча вбивал обратно расшатавшуюся доску у калитки — короткими, точными ударами, слишком резкими для обычной починки. Возле него лежал молоток, горсть кривых гвоздей и тот самый нож Степана, поднятый ночью из пыли.

Зоря посмотрела на нож.

— Выкинь.

Яр даже не обернулся.

— Оставлю.

— Зачем?

— На память.

— Плохая память.

Он вогнал последний гвоздь, выпрямился, вытер ладонь о штаны и только тогда глянул на неё.

— Зато полезная.

Зоря устало потерла висок.

— Яр...

— Что?

— Не смотри так.

— Как?

— Будто они ещё здесь.

Он помолчал. Потом отвернулся к забору.

— А мне кажется, они всё ещё здесь.

Из дома донеслось деловитое шарканье, потом в дверях появился Кузьма с важным видом и половинкой сухаря в лапке.

— Ещё как здесь, — сообщил он. — Уже с ранья по деревне понесли. Такой ветер сплетен поднялся, что у меня борода дыбом.

Зоря закрыла глаза.

— Что теперь говорят?

Кузьма оживился, потому что пересказ деревенской глупости был для него почти видом искусства.

— О-о-о. По-разному! — Он поднял сухарь, будто считал по пальцам. — Во-первых, что к тебе ночью мужики ходили "вразумлять". Во-вторых, что их от двора отшвырнул сам лесной дух. В-третьих, что у тебя в избе живёт бесовский пёс с огненными глазами. И это, кстати, самая популярная версия. Ещё есть, что пёс не пёс, а душа покойной матери твоей, но это уже от Феклы, а Фекла без бреда говорить не умеет.

Зоря сжала губы.

Яр хмыкнул.

— Пусть боятся.

— Ага, — тут же подхватил Кузьма. — Боятся они хорошо. Умеючи. Особенно когда сами ночью с ножом лезут, а потом утром первые же и крестятся.

Зоря сошла с крыльца и подошла к калитке. Провела пальцами по свежей щепе у сломанной доски. Слова домового её не удивляли. Удивляло только, как быстро всё случилось. Вчера днём деревня ещё пересказывала сцену на улице, а сегодня уже жила новой историей — ночной, страшной, сладкой на язык.

И конечно, у колодца всё началось раньше всех.

Там с утра было людно: бабы в повязанных наспех платках, две девчонки с коромыслами, старуха в поношенной душегрейке, которая приходила не столько за водой, сколько за новостями. И новости у них были.

— Я тебе говорю, пёс был, как телёнок.

— Да какой телёнок! Мне Прошка сказал — с волка ростом.

— И глаза жёлтые-жёлтые, будто угли.

— А Мирона-то как цапнул!

— Сам виноват, нечего ночью к ведьме шастать.

— Тоже верно.

— Нет, а вы подумайте: это ж какую силу надо иметь, чтоб такую тварь в доме держать?

— Ой, не называй при свете. Ещё услышит.

У кузницы говорили по-другому.

— Нож, значит, Степан притащил.

— Дурак.

— Да не просто дурак — конченый.

— А Яр?

— А что Яр? Если б ко мне ночью с ножом полезли, я б тоже не хлебом-солью встретил.

— Всё одно плохо.

— Плохо, что туда вообще попёрлись.

— И это тоже.

Были и те, кто уже делал вид, будто предупреждал заранее.

— Я ж говорил: не трогайте ведьму.

— А кто тебя слушал.

— Теперь вот получите.

— Хорошо ещё, живые ушли.

Дети же, как всегда, выбрали из всего самое яркое.

Они носились по улице, лаяли друг на друга, изображая страшного чёрного пса, и наперебой кричали:

— Я — Черныш! Сейчас как укушу!

— А ты будь Мироном!

— Не хочу я быть Мироном!

— Тогда Степаном будешь!

— Фу, ещё хуже!

Один мальчишка так старательно изображал ночной вой, что его собственная мать отвесила ему подзатыльник и велела перестать кликать беду.

К полудню деревня уже жила этой историей так, будто сама стояла ночью у Зориного крыльца.

Кто-то сочувствовал.

Кто-то злорадствовал.

Кто-то крестился.

Кто-то шептал, что у ведьмы, видно, и правда не всё человеческое.

И все, конечно, ждали, что будет