Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

— Помоги.

Он подошёл.

Они собирали молча. Иногда пальцы их почти встречались на одной ветке, и каждый раз Зоря чувствовала это раньше, чем видела. Будто тепло от его рук доходило до неё само по себе. Один раз он всё-таки коснулся её запястья — нечаянно, самым краем пальцев, — и она вздрогнула.

Яр замер.

— Холодные руки? — спросил он тихо.

— Нет.

— Тогда что?

Зоря сорвала ещё ягоду, не глядя на него.

— Ничего.

Он не поверил. Она знала.

Через несколько минут миска была почти полной. Зоря выпрямилась, сорвала с листа каплю росы, стряхнула на землю и вынула из миски самую крупную ягодину.

— На.

Яр посмотрел на её ладонь.

— Я не ребёнок.

— Я и не сюсюкаю. Просто попробуй.

Он взял ягоду, но не сразу. Кончики его пальцев скользнули по её коже — медленно, нечаянно-долго. У Зори в груди что-то дрогнуло. Яр, кажется, тоже это почувствовал, потому что взгляд его на мгновение потемнел.

Он положил ягоду в рот, раздавил языком.

— Кислая, — сказал.

— Врёшь.

— Немного.

— Так и знала.

Она улыбнулась — едва заметно, по-настоящему. Потом села на низкую лавочку у грядок, поставила миску рядом и сорвала ещё одну ягоду уже себе. Яр остался стоять, потом, после короткой паузы, сел рядом.

Слишком близко для случайности.

Локтем она чувствовала тепло его руки. Плечом — его присутствие. Слишком большое, слишком живое, чтобы не замечать.

Некоторое время они просто ели смородину.

Потом Зоря сказала:

— Расскажи.

Он не повернул головы.

— О чём?

— О себе.

— Зачем?

— Потому что я о тебе почти ничего не знаю. Потому что ты живёшь в моём доме. Потому что я хочу понимать, кого привела с рынка.

— А если не захочу?

Она взяла ягоду, задумчиво покрутила её в пальцах.

— Тогда не скажешь.

— И всё?

— И всё.

Он покосился на неё.

— Не будешь тянуть из меня слова клещами?

— Нет.

— Колдовством?

— Это было бы слишком просто.

На этот раз он всё-таки усмехнулся — совсем чуть-чуть.

Зоря повернулась к нему вполоборота, поджав под себя ногу.

— Как ты там оказался, Яр?

Он долго молчал.

Так долго, что Зоря уже решила не дожимать. Но потом он тихо сказал:

— Не сразу.

— Что — не сразу?

— Не сразу на рынке. До этого долго было другое.

Она ждала.

Он смотрел перед собой — на огород, на плетень, на полоску леса дальше, но видел, похоже, совсем не это.

— Я был не здешний, — начал он глухо. — Севернее. Лесные земли. Охота, заимки, зимовья. Люди там живут жёстче. И умирают проще.

Зоря молчала, только пальцы сжались на краю миски.

— У меня был род, — продолжил он. — Не большой, но свой. Дом был. Брат младший. Отец. Потом пришли люди, которым всё это оказалось нужнее. Сначала хотели лес. Потом — мех. Потом нас самих. Когда не вышло договориться, сделали как умеют.

— Сожгли? — тихо спросила Зоря.

— Почти.

Он сказал это так спокойно, что у неё внутри похолодело.

— Я ушёл не один. Нас было трое. Потом двое. Потом я один. Дальше — дорога, чужие руки, ямы, верёвки. Где-то меня продали, где-то перепродали. Где-то я сбежал, но недалеко. А потом оказался у того торговца.

Зоря не сразу поняла, что всё это время смотрит не на его лицо, а на его руки. На белые старые рубцы у костяшек, на широкую ладонь, на ту силу, которая, наверное, не раз держала и нож, и зверя, и жизнь свою на последней грани.

— Тебя ловили? — спросила она.

— Часто.

— И всё равно бежал?

Теперь он всё-таки повернулся к ней.

— А ты бы нет?

Вопрос прозвучал низко, почти шёпотом.

Зоря подняла на него глаза.

— Бежала бы.

Он кивнул.

И в этом коротком кивке было странное признание — будто он заранее знал, что именно так она и ответит.

— Почему не рассказывал? — спросила она.

— А зачем?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.

Она осторожно взяла из миски ещё ягоду и протянула ему.

В этот раз он не взял сразу. Посмотрел сперва на её пальцы, потом на лицо. Медленно наклонился и взял ягоду губами прямо с её ладони.

У Зори сбилось дыхание уже не чуть-чуть.

Совсем.

Яр выпрямился, не отводя взгляда. На её коже ещё осталось лёгкое, тёплое касание его рта — почти невесомое, но от него будто до самого локтя прошла тонкая дрожь.

— Так слаще, — сказал он тихо.

Зоря сглотнула.

— Ты нарочно.

— Может быть.

Она отвернулась, будто проверяя куст, хотя смородина перед глазами вдруг стала расплываться не от солнца.

Чтобы вернуть себе голос, спросила:

— А ты спросил бы?

— Что?

— Ну... если бы хотел знать обо мне.

Он смотрел на неё так, что ей и без слов стало ясно: хочет.

— Потому что ты тоже всё время стоишь спиной к тому, что болит, — сказал он.

Зоря усмехнулась, но вышло неубедительно.

— Хорошее наблюдение.

— Я стараюсь.

— Заметно.

Он чуть подался к ней.

— Так что? Расскажешь?

Она опустила глаза на миску.

Ягоды там были тёмные, блестящие, почти чёрные. Пальцы её испачкались соком. Некстати подумалось, что если Яр сейчас возьмёт её руку, этот сок будет похож на кровь.

— Нечего там особенно рассказывать, — сказала она.

— Врёшь.

— Яр...

— Не хочешь — не говори. Но не ври.

Она помолчала.

Потом всё же произнесла нехотя, будто вытаскивала занозу:

— Бабка у меня была травница. Из тех, к кому шли ещё до моей матери. Жёсткая была. Всё знала. Всех видела насквозь. Мать её не любила, но дар всё равно от неё взяла. А потом и я.

Он слушал молча.

— Мать умерла три зимы назад, — продолжила Зоря тише. — До того мы здесь вдвоём жили. Потом одна я осталась. Люди ходят, просят, благодарят, боятся, плюют через плечо, шепчутся. Всё как везде. Ничего особенного.

— Для тебя, может, и не особенного, — сказал он. — А для девчонки, которая осталась одна в доме с чужим страхом под окнами, — очень даже.

Она резко вскинула глаза.

— Я не девчонка.

— Я вижу.

— Тогда не