Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Он чуть склонил голову.

— Как?

— Будто тебе меня жаль.

— А если жаль?

У неё перехватило горло.

От его голоса. От того, как просто он это сказал. Без жалости в привычном смысле, без унижения — как говорят о том, что дорого и потому больно видеть надломленным.

Зоря отвела взгляд.

— Не надо, — тихо сказала она.

— Чего?

— Смотреть на меня так.

— А как я смотрю?

Она чуть усмехнулась, но в этом не было веселья.

— Будто сейчас полезешь мне под кожу и всё поймёшь.

— Может, уже полез.

Он сказал это почти шёпотом.

Ветер слабо качнул листья смородины. Где-то за плетнём крикнула птица. Мир вокруг остался тем же, а между ними что-то незримо сдвинулось — ближе, глубже, опаснее.

Зоря медленно поднялась.

— Хватит с тебя сегодня откровений.

— Сбегаешь?

— От тебя? — Она взяла миску с ягодами и посмотрела на него сверху вниз. — Ещё не решила, стоит ли.

Он тоже встал.

Теперь они оказались совсем близко. Слишком близко. Между ними была только миска со смородиной и густой летний воздух, пропахший листьями, соком и нагретой землёй.

— А если стоит? — спросил Яр негромко.

Зоря смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся где-то слишком высоко, почти в горле.

— Тогда поздно, — ответила она.

Он не двигался.

— Почему?

Она опустила взгляд на его рот — всего на мгновение, но этого оказалось слишком много.

— Потому что ты уже у меня дома, — сказала она едва слышно.

И, пока сама не передумала, развернулась и пошла к крыльцу.

Только у самой двери Зоря поняла, что улыбается.

А ещё — что пальцы у неё всё ещё помнят, как его губы коснулись ладони.

Глава 11

Степан не успокоился.

Такие, как он, редко успокаиваются сразу. Слишком громко живут, слишком любят быть правыми, слишком плохо переносят страх, особенно если этот страх видел кто-то ещё. А в ту ночь страх у него видели все: и Глеб, и Павел, и Мирон, и сам Яр, и, хуже всего, он сам. Такое мужчины его склада не прощают. Ни другим, ни себе.

Сначала он просто пил.

Сидел у амбара, где вечерами собирались мужики помоложе, пил мутную брагу и криво шутил про ведьминого пса. Шутки выходили плохие, смех — натужный. Но чем дальше, тем чаще в его словах вместо бахвальства проступала злость.

— Говорю вам, это не по-людски, — твердил он, уже в который раз сплёвывая в пыль. — Не должно такого быть, чтоб баба одна жила на отшибе, мужика дикого в дом притащила, ещё и тварь бесовскую держала. Сегодня она псом кусает, завтра что? Детей к колодцу не пустит?

Глеб сидел рядом на брёвнах, опустив локти на колени, и мрачно жевал стебель травы.

— Никто никого не кусал, кроме твоей дурости, — сказал он.

Степан тут же вскинулся.

— А ты, значит, уже за ведьму?

— Я за то, чтоб не лезть туда, куда нас не звали.

— Вот и сидел бы дома тогда, раз такой умный.

Павел вздохнул.

— Степан, хватит уже.

Но тот только завёлся сильнее.

— Нет, не хватит! Вы сами не видите, что ли? Она его по деревне водит, людей против нас настраивает, а вы сидите, сопли жуёте. У неё теперь и так половина баб на задних лапах — кому отвар, кому повитуха, кому хвори снять. А с этим бугаём за спиной и вовсе никого бояться не будет.

— Да она и раньше не боялась, — сухо сказал Павел.

— Вот именно! — подхватил Степан. — Не боялась. Потому что знала, что все с ней цацкаются. Ведьма же. Полезная. А теперь у неё ещё и ручной волк объявился.

Глеб криво усмехнулся.

— Ручной? Ты это Мирону расскажи. Или своему лицу.

Степан оскалился.

— Ха. Очень смешно.

Он посидел немного, мрачно хлебая из кружки, потом снова начал, уже тише, опаснее:

— Я не про драку сейчас. Я про другое. Вы вокруг посмотрите. У кого корова телилась — к ней бегут. У кого дитё в жару — к ней. У кого баба не разродится — опять к ней. А если она завтра скажет, что вот тот ей не нравится? Что тогда?

Павел нахмурился.

— Она никогда такого не говорила.

— Не говорила пока. А сможет — скажет. Такие бабы силу любят. Сегодня лечит, завтра крутит всеми, как хочет.

— Это ты сейчас про неё или про свои мечты? — буркнул Глеб.

Степан резко повернулся к нему.

— Да что ты её всё выгораживаешь?

— А что ты на неё всё лаешь? — не остался в долгу тот. — Тебя укусило не в ногу, Степан. Тебя за гордость цапнули, вот и бесишься.

Павел хмыкнул, но тут же сделал вид, что кашлянул.

Степан вскочил на ноги.

— Смейтесь, смейтесь. А потом не войте, когда этот зверь кому-нибудь шею свернёт.

На них уже начинали оглядываться сидевшие поодаль мужики постарше. Не все хотели влезать, но слушали. А Степан это видел и чувствовал, как под рукой чувствуют сухую солому, к которой только искру поднести.

Чуть позже он перебрался к кузнице, где вечерами всегда находились уставшие после работы мужики — покурить, обсудить дела, пожаловаться на погоду и власть. Там уже сидели двое из дальних дворов, Фома-плотник и Еремей, у которого вечно болела спина и вечно не хватало терпения.

Степан подсел к ним как бы между прочим.

— Слыхали, что ночью было?

Фома покосился на него.

— Слыхали. На всю деревню уже наслышаны.

— И что думаешь?

— Думаю, не надо по ночам к бабам в дом с ножом ходить, — ответил Фома.

Еремей гыкнул.

Но Степан не отступил.

— А если по-другому посмотреть? Если у неё и правда там нечистое? Сегодня вам смешно, а завтра у кого-нибудь ребёнок мимо её двора пойдёт — и что?

Фома помолчал, поковырял ногтем мозоль на ладони.

— Ты, Степан, не обижайся, но после той ночи у тебя слова дешёвые стали. Сперва сам полез, сам получил, а теперь хочешь, чтоб мы за тебя твою обиду дожёвывали.

У Еремея аж брови полезли вверх.

— Хорошо сказал.

Степан побагровел.

— Я не за себя.

— Ну конечно, — хмыкнул Фома. — За народ стараешься. Чуть не надорвался.