Домовой, ведьма и её зверь - Наталья Шапа

Глава 13

Дверь за Зорей закрылась тихо.

Слишком тихо.

Яр ещё несколько секунд стоял посреди избы, глядя на тёмный проём, будто надеялся, что она вот-вот вернётся, скажет что-нибудь колкое, будто передумала, и всё снова станет проще. Но за дверью была только ночь — сырая, густая, с далёким собачьим лаем и едва слышным шорохом травы у плетня.

Он резко выдохнул.

— Дурь, — сказал себе под нос.

— Это ты про кого сейчас? — тут же подал голос Кузьма из-за печи.

Яр даже не обернулся.

— Про весь этот дом.

— А-а. Тогда ладно. Я уж подумал, про хозяйку.

Яр подошёл к столу, взял оставленный там нож, повертел в пальцах, положил обратно. Потом переставил кружку. Потом зачем-то поправил край скатерти, которая и так лежала ровно.

Кузьма наблюдал за ним из-под лавки, высунув только нос и глаза.

— Ой, — сказал он с деланным изумлением, — да у нас, никак, беспокойство пошло.

— Замолчи.

— А то что?

— Ничего.

— Вот и я говорю — ничего. А ходишь, как волк в клетке.

Яр резко повернулся.

— Я не волк.

— Да? А кто? — Кузьма вылез целиком и, отряхнув бороду, уселся на краю лавки. — Медведь, что ли? Нет, медведи зимой спят. А ты вон глазами дом протираешь.

Яр ничего не ответил.

Он вышел в сени, вернулся с охапкой дров, сложил их у печи. Потом заметил, что несколько поленьев легли неровно, и переложил. Потом вылил из кадки старую воду, принёс новую. Потом взялся за щеколду на двери, хотя починил её ещё утром.

Кузьма сидел на столе и следил за ним, как за особенно шумным, но забавным стихийным бедствием.

— Ещё можешь полы перемыть, — подсказал он. — Или ложки по росту выстроить. Очень успокаивает.

— Кузьма.

— А что? Полезное занятие.

Яр дёрнул щеколду так, что та жалобно звякнула.

— Если ты не перестанешь...

— Что? В лес меня прогонишь? — Кузьма важно выпятил мохнатую грудь. — Так я, во-первых, домовой. Во-вторых, упрямей тебя. В-третьих, мне тоже тревожно, но я ж не вырываю доски из двери.

Яр замер.

Секунду спустя медленно отпустил щеколду.

Кузьма сразу прищурился, будто поймал нужную ниточку.

— Во-от, — сказал он уже тише. — Значит, не только мне кажется.

Яр сел на лавку. Слишком резко, слишком тяжело. Провёл ладонью по лицу.

— Она давно ушла?

— Не очень.

— Долго.

— Для тебя — да.

Он бросил на домового тяжёлый взгляд.

— Ты всегда такой болтливый?

— Когда хозяева дурят — особенно.

Яр хмыкнул. Без веселья.

Потом молчал долго. Смотрел на дверь. Слушал дом. Слушал ночь за стенами. Пытался уловить в этом хоть что-то — шаги, голос, чужой крик. Но пока было тихо, и от этой тишины становилось только хуже.

Кузьма, видимо, понял, что шутки больше не помогают. Спрыгнул со стола, подошёл ближе и уселся на пол возле лавки, задрав голову.

— Ты сильно за неё боишься? — спросил он вдруг без всякой ехидцы.

Яр посмотрел вниз.

— Не твоё дело.

— Моё, — спокойно сказал Кузьма. — Это мой дом. И моя хозяйка.

В другой момент Яр бы огрызнулся. Но не сейчас.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — Боюсь.

Кузьма кивнул, будто только этого и ждал.

— Ну вот. Уже честнее.

Яр опёрся локтями о колени.

— Я бы с ней пошёл.

— Знаю.

— И не дал бы ей одной.

— Знаю.

— И всё равно остался.

— Тоже знаю.

Кузьма поскрёб подбородок.

— Это, между прочим, трудно. Остаться, когда хочется идти. Для таких, как ты, особенно.

Яр посмотрел на него чуть внимательнее.

— Для таких — это каких?

Домовой фыркнул.

— Которым легче кулаком, чем ждать. Которые, если любят... — Он осёкся, покосился на Яра. — Ну, допустим, если сильно привязываются, то начинают думать, будто должны закрыть собой всё на свете.

Яр медленно выпрямился.

— Следи за языком.

— А то что? — беззлобно спросил Кузьма. Потом сам отмахнулся. — Да ладно тебе. Я старый, я вижу.

Яр сжал зубы, но промолчал.

Тишина стала другой — уже не колючей, а тяжёлой, живой.

Кузьма устроился поудобнее.

— Ты знаешь, что её тут многие боятся? — спросил он.

— Вижу.

— Не так, как тебя. Тебя боятся как силу. А её — как что-то, чего понять нельзя.

Яр слушал.

— Ещё когда мать её жива была, люди сюда шли ночью и днём. То жар, то кровь, то младенец не дышит, то корова на боку, то мужик белены объелся. Шли. Просили. Кланялись. А потом, за воротами, шептались. Про бабку, про кровь, про слова, про сглаз. — Кузьма покачал головой. — Люди любят помощь. Но не любят помнить, откуда она взялась.

Яр не отрывал взгляда от двери.

— Она одна давно?

— С тех пор, как мать померла. До того — втроём были. Бабка, мать, Зоря. Дом живой был. Смех бывал. Яблоки сушили целыми простынями. По вечерам спорили — так, что у меня уши в трубочку сворачивались. А потом сначала бабка ушла, потом мать. И девчонка осталась одна.

— Она не девчонка, — машинально сказал Яр.

Кузьма усмехнулся в бороду.

— Для тебя — может, уже и нет. А для меня — всё та же. Только выросла.

Он помолчал, потом продолжил тише:

— Она крепкая. Очень. Но это не потому, что ей не больно. А потому, что некому было за неё быть слабой. Понимаешь?

Яр медленно кивнул.

— Понимаю.

— Её звали на праздники? — Кузьма сам же и ответил: — Нет. Её звали, когда рожать страшно, когда умирать рано, когда гнить начало, когда лихорадка душит. А песни петь — нет. За стол рядом — нет. Сына крестить — с опаской. Хлеба дать — у двери. Благодарить — шёпотом. Боятся её, Яр. И нуждаются. Самая поганая доля.

Он вздохнул и добавил уже совсем тихо:

— А она всё равно идёт, когда зовут.

Яр опустил голову.

Перед глазами вдруг встали её руки — уверенные, тонкие, пахнущие травами; усталые глаза; та привычка говорить ровно даже тогда, когда внутри, наверное, всё давно в клочья. Он думал, что понимает в одиночестве. Но это было другое. У него одиночество было бегом, голодом, дорогой, боем. У