Моя Ошибка - Никтория Мазуровская

- Пошел к черту! – сорвался с места, и Шаха за грудки схватил, к стене прижал, - А если б с Викой такое случилось, ты бы тоже успокаивался, да? Пока ее там режут, сидел бы спокойно?

Шах и сейчас оставался собран, в глаза Макса, бешеные и злые, смотрел без страха, понимая, что мужчина на грани, поэтому на такое вольное поведение и не реагировал, не вздрогнул даже.

- Ты ей помочь сейчас можешь? Нет. Что-то сделать можешь? Нет. А они…, - Шах мотнул головой в сторону врачей, - Могут, но вместо того, чтоб ей помогать, ходят и на тебя поглядывают с опаской, чтоб ты им тут все отделение не разнес. Сядь и жди, если ничего сделать не можешь.

Шах руки Макса сбросил, отошел на пару шагов, кулаки сжал.

- И, если б с Викой что-то такое случилось…, я бы сдох. Лег бы и сдох.

И опять оставалось только ждать. Беситься от собственной невозможности как-то помочь и хоть что-то сделать.

Страх накатывал волнами. До тошноты и черноты перед глазами. Руки начинали трястись.

Что ж так долго то?

Сказали, что живая, почему тогда так долго? Что с ней? Что-то серьезное? Божеее!

В жизни так страшно не было.

Даже тогда, много лет назад, в той чертовой аварии, посадившей его в инвалидное кресло на пару лет.

Он помнил все до минут, до секунд. Картинки, как кадры кинофильма в памяти отпечатались, но при этом ТАК страшно ему не было. Ни за свою жизнь, ни за жизнь сестры и братьев.

А сейчас… какой-то первобытный, животный страх, который вынуждает нападать на всех, кто может принести дурные вести.

Господи! Только бы выжила.

Ее сюда привезли в тяжёлом состоянии, но живую, это все, что ему сказали. Все.

Сколько он так с Шахом просидел?

Минуты? Часы? Все слилось, и время не ощущалось совершенно. Максим, кажется, и удары своего сердца не различал,- оно, будто предчувствуя что-то, замерло, перестало биться.

Из дверей выходит бледная Вика.

Мертвенно бледная. Глаза…. Она ему в глаза не посмотрела, отвернулась. За ней вышел врач. Хирург. И направился к нему.

Сердце застучало в бешеном ритме. В висках запульсировало. Ладони вспотели. А ноги… ноги отказались его слушаться, и встать он не смог. Просто не смог. Ног он не чувствовал.

Стало страшно. Еще страшней, чем было.

Живи, Соня, живи!

****

Давно, очень-очень давно, Гриша не проводил так вечера и ночи.

В приятной компании безумно волнующей женщины, за неспешными разговорами обо всем и обо всех.

Они лежали вдвоём на кровати, притащили сюда поднос с едой, чай. Пили, ели и разговаривали.

О жизни. О нем. О ней.

Оказалось, это очень приятно рассказывать другому, важному и нужному, для тебя, человеку, о себе. Про прошлое. Настоящее и будущее.

О том, кто ты, что ты.

Даже ошибки свои, и те было приятно обсудить.

Когда тебя слушают, понимают и никак не пытаются в чем-то обвинить и уличить. Это невероятные ощущения.

У него душа пела, плясала, и так далее…

Эля успокоилась после своей истерики. Умылась и сказала:

- Есть хочу!

Все, он был сражен наповал.

Молодая женщина не истерила, не кричала, не предъявляла претензий.

А внятно и спокойно его предупредила, что методом похищений и запугиваний за девушками давно не ухаживают. Цветы, конфеты, кино… как для примера.

Он понял, клятвенно пообещал все устроить…но пока в домашних условиях.

Правда, доставку цветов заказал, так сказать, из вне, а кино и конфеты были в наличии. Но им двоим кино только мешало говорить, так что, телевизор в итоге был выключен совсем, он им был не нужен.

Эля удивительная!

Красивая, умная, целеустремленная. Запуталась только в себе немного, но ничего, он поможет ей распутаться, уже помогает.

Она так на его плече рыдала, до икоты, распухшего носа и потекшей туши. Но ему все равно было, а вот она…, как только успокоилась, почему-то застеснялась своего поведения, извинилась даже.

Это был необыкновенный вечер откровений. С ее стороны. С его стороны.

Элька была в шоке, когда поняла, что фактически живет на деньги сестры, даже разозлилась на родителя, не понимая, как так можно. И пообещала сама себе, что больше так быть не должно, не правильно. У нее папа еще молодой, еще может работать, да и она сама тоже далеко не дура, работа у нее есть, а значит, будет постепенно двигаться по карьерной лестнице.

Гриша был против. Карьерной лестницы. А как же свадьба-дети? Он хотел. Прям сейчас.

Испытывал дикое желание, и хорошо, что домашние брюки не облегали и не обтягивали, еще напугает свою малышку, свою куколку.

Но хотел ее. Вот такую заплаканную, без косметики, с веснушками на лице.

Кровь кипела, бурлила. И он прикладывал титанические усилия, чтобы не наброситься на нее прямо сейчас и прямо тут, сметая на пол поднос с едой и чаем.

Но она была такая… такая трогательная, милая, ранимая, разве мог он сейчас начать к ней приставать с совсем далеко не милыми предложениями?

Не мог, конечно, поэтому терпел, перебарывая себя, стараясь ничем не выдать дикого напряжения в паху.

Даже малодушно обрадовался, когда куколка начала клевать носом и в конце концов уснула.

Тихо поднялся, убрал поднос, унес все на кухню и вернулся к ней.

Немного сдвинул ее, стараясь не будить, укрыл покрывалом и лег рядом. Обнял одной рукой поперек живота, притянул к себе ближе, уткнулся носом в нежную кожу шеи.

Будто именно сейчас вернулся домой после долгих поисков, долгих дорог. Домой. Держа в своих руках свою куколку, ощущая ее дыхание под своими руками, чувствуя, как бьется спокойно и умиротворенно ее сердце, - он дома.

И другого дома не будет. Только с ней рядом. Да даже не с ней, а только, когда она в его руках, Гриша ощущает, что дома.

Дом — это не квартира, не коттедж, не наличие кровати в спальне или дивана в гостиной, не кухня с большим обеденным столом.

Дом – это она, его куколка в его руках, ее дыхание, ее пульс…

Проспали они недолго. Мобильник Эли надрывался и заставил их проснуться. Честное слово, лучше бы они не просыпались.

Он включил свет и увидел, как она побледнела, глаза слезами наполнились, а сказать… сказать ничего не может, только смотрит на него растерянно и со страхом.

Недолго думая, отнимает телефон.

- Кто это? – рявкает в трубку, пытаясь понять, что так могло