Запретный берег - Виола Волконская

смотрела на его спокойное лицо и понимала, что люблю его. Безумно, безнадежно, неправильно. Но он не готов к этому. Для него это было преступлением против совести, даже если тело требовало обратного. Если я останусь, он начнет себя винить, ненавидеть себя за слабость. А я не хочу быть причиной его саморазрушения.

Я осторожно высвободилась из его объятий. Каждое движение причиняло боль, но я терпела. Привела себя в порядок, собрала оставшиеся вещи.

На тумбочке рядом с его телефоном я оставила записку.

«Миша, спасибо за эту ночь. Она была прекрасной. Но ты прав в одном — мы разные. Ты не хочешь отношений, а я не хочу быть тайной или ошибкой. Не ищи меня. Я ухожу, чтобы ты мог жить спокойно. Прости, что не послушалась. Прости, что соблазнила и нарушила твоё единение в берлоге.

Твоя Александрина.»

Поцеловав его в последний раз в уголок губ, я вышла из комнаты. Дом встретил меня тишиной. Меня уже ожидало такси. В аэропорт мы доехали без пробок, я быстро прошла контроль и ожидала, когда будет посадка. Время текло незаметно, я не обращала внимание на суету вокруг.

Я села у окна и скоро мы взлетели. Мой грустный взгляд устремился на удаляющийся город, где остался кусок моего сердца. Я отправлялась домой, оставляя позади не только Сочи, но и иллюзию того, что любовь можно подчинить разуму.

Глава 5

Афины встретили меня привычным гулом туристического города, запахом жареного масла, выхлопных газов и морского бриза. Солнце здесь было другим — более ярким, безжалостным, оно не оставляло теней, в которых можно было бы спрятаться.

Когда я вошла в дом, мама обняла меня, от неё пахло лавандой и домашним уютом.

— Лекси! Как ты? Почему так рано вернулась? Я думала, ты ещё на неделю задержишься.

— Просто устала, мам, — соврала я легко, почти не моргнув. Голос звучал ровно, тренированно. — Туризм — это тоже работа. Да и мой гид собрался выходить на работу. Как-нибудь вернусь и пройду по остальным маршрутам. Хочется просто полежать в тишине.

Дедушка, сидевший в кресле с газетой, поднял на меня взгляд поверх очков. Он был мудрым человеком и видел больше, чем показывал. И мне показалась, что он все прочёл у меня на лбу.

— Отдыхай, внучка, — сказал он тихо. — Но помни: тишина бывает разной. Иногда она лечит, а иногда — разъедает изнутри.

Я улыбнулась ему, но внутри все сжалось. Он будто чувствовал. Но ничего не спросил. И за это я была ему благодарна.

Первые два дня прошли в тумане. Я лежала в своей комнате, глядя в потолок, и слушала тишину. Телефон молчал. Миша не звонил. Не писал. Словно той ночи не существовало. Словно я испарилась. Его молчание было громче любых криков. Оно подтверждало мой страх: для него это была ошибка, которую нужно было забыть. А для меня — вся жизнь, перевернутая вверх дном.

Хандра накрыла меня плотным одеялом. Еда казалась безвкусной, музыка — раздражающей, солнце — слишком ярким. Я чувствовала себя пустой оболочкой, из которой выкачали душу.

На третий день подруги вытащили меня из дома.

— Хватит киснуть, Александра! — заявила Элли, моя лучшая подруга еще со школы, вламываясь в мою комнату с двумя стаканами фраппе. — Ты превращаешься в гриб. Плесневелый гриб. Чего тухнуть дома, успеешь на пенсии потом.

Мы пошли в старое кафе в районе Плака. Шум голосов, звон посуды, смех за соседними столиками — все это сначала резало слух, как наждачная бумага. Но постепенно ритм города начал проникать внутрь, вытесняя вакуум.

— Рассказывай, — потребовала Элли, когда мы уселись за столик под тенью старого платана. — Что случилось в Сочи? Миша опять включил режим «строгого дяди»?

Я посмотрела на неё. Как моя лучшая подруга, она кратко знала где я была и с кем. Хотелось рассказать все. Выплеснуть боль, стыд, любовь. Но слова застряли в горле. Если я расскажу, это станет реальностью. А пока это молчание сохраняло хрупкую иллюзию того, что между нами что-то было настоящее.

— Просто... не сложилось, — тихо сказала я. — Мы разные люди. Миша оказался хорошим гидом и очень гостеприимным человеком. Но как мужчина он просто одинокий волк и всякие там девочки мешают спокойно жить. Как-то так.

Элли вздохнула, понимая, что давить бесполезно на подробности.

— Ладно. Главное, что ты дома. А мужчины... они приходят и уходят. А вот мы остаемся.

Потихоньку жизнь начала возвращаться в свое русло. Я вышла на пробежку вдоль набережной. Ветер бил в лицо, сбивая дыхание, но мышцы приятно ныли от нагрузки. В свободное время я изучала историю искусства, чтобы занять голову древними статуями и мифами, где любовь всегда заканчивалась трагедией или превращением в цветок. На фоне этого моя история казалась ерундой.

Вечерами я сидела на балконе, глядя на огни города и темное море. Иногда мне казалось, что я вижу силуэт Миши в толпе прохожих, чувствую запах его парфюма. Но каждый раз это оказывалось игрой воображения.

Однажды вечером позвонила Маша.

— Александрина, ты как? — ее голос был спокойным, участливым. — Лайнер вернулся. Капитан сказал Демису, что ты всю дорогу просидела на палубе. Молчала.

— Я просто устала и размышляла о разном, Марийка, — ответила я.

— О нем думала?

— Да.

Пауза затянулась.

— Он писал мне, — вдруг сказала невестка. — На следующий день после твоего отъезда. Спрашивал, добрались ли ты благополучно. Я сказала, что ты дома. Он помолчал и положил трубку. Больше не писал.

Сердце пропустило удар.

— Спасибо, Маш.

— Милая... Ты уверена, что не хочешь поговорить с ним? Я не лезу в то что произошло между вами. Но чувствую, что-то случилось. Вы оба хандрите.

— Нет, — твердо ответила я, хотя руки дрожали. — Не хочу о нем говорить. Если он захочет, он знает, где меня найти. Но он не хочет. Значит, так лучше. В конце концов у него есть мой номер. Твой брат ясно дал понять, что я для него обуза. Но я благодарна ему за те насыщенные дни, когда он показывал мне город и заботился обо мне. У него своя жизнь, а у меня своя. Отдыхай, Машуль. Не парься.

— Ладно, до связи, — попрощалась она.

Я положила трубку и посмотрела на море. Волны набегали на берег, разбивались о камни и отступали, чтобы вернуться снова. Жизнь продолжалась. Боль притуплялась, становясь фоновым шумом. Я училась дышать заново. Училась смотреть вперед, а не назад.

Но где-то глубоко внутри, в самом темном уголке души, жила надежда. Тонкая, как паутина, но живая. Потому