Право одной ночи - Кая Вереск

заскочила не в особняк, а в студенческое общежитие. Она была не похожа на Князя ни одной чертой — светлее, мягче, с живыми, любопытными глазами, — и всё же в развороте плеч, в том, как уверенно она держалась, безошибочно читалось семейное сходство.

— Соня, — произнёс Князь, и в его голосе прозвучала смесь досады и той самой, редкой теплоты, которую я уже начинала распознавать под всеми его масками. — Тебя разве не должны были предупредить, что нельзя врываться без звонка?

— Меня предупреждали, — весело откликнулась она, падая на свободный стул рядом со мной так, будто была здесь каждый день. — Именно поэтому я и не позвонила.

Она перевела взгляд на меня — открытый, любопытный, без и следа той настороженности или враждебности, которую я невольно готовилась встретить, — и улыбнулась так широко, что на щеках обозначились ямочки.

— А ты, значит, и есть та самая Мира, — сказала она, потянувшись за круассаном с моей тарелки без малейшего смущения. — Наконец-то в этом доме появился хоть кто-то интересный.

— Соня.

— Что? — она невинно похлопала ресницами, откусывая от украденного круассана. — Я всего лишь констатирую факт За последний год ты приводил сюда — сколько? — двух женщин, и каждая вела себя так, будто корона мира прилагается в комплекте. А эта, — она кивнула на меня, разглядывая с неприкрытым интересом, — похожа на нормального человека. Прогресс.

Я чуть не поперхнулась кофе. Князь не улыбнулся и не смутился — лишь смерил сестру долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, каким он усмирял, кажется, весь остальной мир.

— Два дня, — произнёс он коротко, не отвечая на её реплику напрямую. — Потом обратно к учёбе.

— Посмотрим, — весело откликнулась Соня, ничуть не обескураженная его тоном. — У меня вообще-то каникулы.

Она повернулась ко мне, подпёрла подбородок ладонью и посмотрела так открыто, что я не сразу нашлась с ответом.

— А ты откуда? Чем занимаешься? Сколько тебе лет, кстати? Брат, конечно, ничего не расскажет — он патологически скрытный, — но, может, ты не такая безнадёжная.

— Двадцать пять. Я из Москвы, работаю в галерее, — ответила я, невольно улыбнувшись её напору. — А здесь оказалась… — на мгновение замялась, подыскивая безопасную формулировку, — временно. У меня как раз образовался отпуск, и твой брат любезно предложил его заполнить.

Соня фыркнула, переводя взгляд на Князя с плохо скрываемым удовольствием.

— Зная моего брата, — протянула она, — «любезно предложил» звучит подозрительно похоже на «не оставил выбора».

— Соня, — произнёс Князь тем же ровным, предупреждающим тоном, каким уже дважды за это утро пытался остановить сестру, но в его взгляде, брошенном на меня, мелькнуло что-то похожее на сдержанное веселье — едва заметное, но настоящее.

— Ой, всё, молчу, — она закатила глаза, но улыбка так и осталась на её лице. — Я просто озвучила то, что и так все понимают.

Она поднялась из-за стола, отряхнула крошки с колен и посмотрела на меня с той обезоруживающей прямотой, которая, кажется, была её фирменной чертой.

— Ладно, я пошла в свою комнату, — весело бросила Соня уже от двери. — Вечером жду подробностей, Мира. И не вздумай отделаться дежурными фразами — я умею распознавать вранье не хуже брата.

Глава 18

Князь уехал вскоре после завтрака — коротко бросил, что вернётся к вечеру, и я осталась в доме вдвоём с Соней. Она, как и предсказывал брат, не заставила себя ждать: не прошло и получаса, как в дверь моей комнаты постучали.

— Ты занята? — спросила она, заглядывая внутрь без приглашения. — Пойдём гулять. Я покажу тебе сад — брат его сам проектировал. Это единственное, чем можно здесь похвастаться, кроме библиотеки.

Я согласилась — отчасти из вежливости, отчасти потому, что Соня, при всей её непосредственности, не вызывала у меня того напряжения, что возникало в присутствии Князя.

Мы вышли в сад, и она привела меня к старой беседке, которую Князь отказался сносить, — деревянной, увитой голыми сейчас ветвями плюща, с низкой скамьёй, застеленной пледами, и старыми фонариками, развешанными под крышей. Фонарики ещё горели, хотя было еще утро, — тёплый, мягкий свет, совсем не похожий на холодную роскошь остального дома. На перилах стояли две кружки и термос, и Соня, заметив мой удивлённый взгляд, пояснила с лёгкой усмешкой:

— Это моё место. Брат редко приходит сюда. Так что можешь расслабиться.

Я села на скамью, и Соня устроилась напротив, налив нам обеим чай из термоса — простой, травяной, с запахом мяты и чего-то ягодного. Мы говорили о пустяках: о саде, о книгах, о её учёбе. Она спрашивала меня о галерее, я рассказала ей о своём любимом проекте — старой картине, которую мы восстанавливали два года, — и о том, как пахнет старая штукатурка, когда её снимаешь слой за слоем, добираясь до подлинника. Соня слушала так, как не слушал никто, — подавшись вперёд, с горящими глазами, — и я поймала себя на мысли, что впервые за последние дни мне не хочется врать.

— Ты любишь свою работу, — сказала она, когда я замолчала. — Редко встретишь человека, который так говорит о своём деле. Обычно все ноют про зарплату и начальников, а ты… — она покачала головой, подыскивая слово, — ты словно светишься.

Я отвела взгляд, смутившись. Комплименты от Сони звучали иначе, чем от её брата, — в них не было двойного дна, только искренность, от которой я отвыкла.

— А чем ты хочешь заниматься? — спросила я, чтобы перевести разговор на неё.

— Журналистикой, — ответила она без колебаний. — Писать о том, что важно. Не про политику, не про скандалы — про людей. Про таких, как ты, например. — Она усмехнулась. — Брат, конечно, в ужасе. Считает, что это опасно. Но он просто привык всех контролировать.

Мы ещё долго сидели в беседке, болтая о том о сём, и я не заметила, как напряжение последних дней начало понемногу отпускать меня. Соня рассказывала о своих каникулах, о подругах, о том, как однажды пыталась сбежать из дома в четырнадцать лет, чтобы поехать на рок-фестиваль, и как Князь лично приехал за ней в другой город, не сказав ни слова упрёка. В её рассказах он представал совсем другим — не холодным хищником, а старшим братом, который ворчит, но всегда рядом, когда нужен.

Потом мы вышли из беседки и медленно побрели по дорожке к старому фонтану. Вода в нём давно замёрзла, и каменная чаша покрылась тонкой коркой льда, в которой отражалось серое ноябрьское небо. Соня остановилась, глядя на замёрзший фонтан, и вдруг спросила:

— Он тебе нравится?

Я чуть не споткнулась.

— Что?

— Мой брат, — повторила она всё так же спокойно, не сводя глаз