Право одной ночи - Кая Вереск

Машина мчалась по городу, оставляя позади знакомые улицы, и вскоре за окном замелькали промзоны, склады, а затем и вовсе что-то неопознаваемое — старые кирпичные корпуса, заброшенные заводские трубы, граффити на бетонных заборах. Князь молчал, глядя в окно, и его профиль на фоне мелькающих пейзажей казался высеченным из мрамора.

— Вы случайно не похищать меня собираетесь? — спросила я, пытаясь разрядить тишину, которая стала почти невыносимой.

— Уже похитил, если ты не заметила. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на предвкушение, которого я раньше за ним не замечала. — Но сегодня нас ждет более необычная компания. Лучше держись рядом.

Я хотела спросить, что он имеет в виду, но что-то в его тоне — лёгкая, почти незаметная ирония — заставило меня промолчать, лишь плотнее сжав руки на коленях. Воображение услужливо подкидывало одну картину мрачнее другой: подвалы, запертые комнаты, люди, о которых лучше не знать лишнего.

Дальше дорога свернула с шоссе на неприметный просёлок, и минут через десять машина остановилась перед высоким забором, за которым угадывались очертания вольеров и построек, совсем не похожих на промышленные корпуса, что мы проезжали.

— Что это за место? — спросила я, выходя из машины вслед за ним, чувствуя, как тревога и любопытство борются друг с другом где-то под рёбрами.

— Моё, — коротко ответил он. — Место, о котором мало кто знает.

Он направился к воротам, где уже ждал пожилой мужчина в рабочей куртке, поприветствовавший Князя коротким кивком, каким приветствуют хорошего знакомого.

За забором обнаружился небольшой, ухоженный зоопарк — вернее, приют, судя по всему, не рассчитанный на посетителей: ни касс, ни ярких вывесок, только чистые, просторные вольеры и негромкое, деловитое движение персонала, кормящего животных.

Напряжение, сковавшее меня в машине, начало отступать, сменяясь удивлением — таким сильным, что я не сразу нашла что ответить.

— Сюда привозят тех, кого больше некуда девать, — произнёс Князь, пока мы шли по дорожке между вольерами. — Изъятых у контрабандистов, брошенных нерадивыми хозяевами, раненых настолько, что дикая природа их уже не примет обратно.

Что-то в его голосе — спокойное, деловитое — не вязалось с тем образом, который я успела составить за эти дни: холодного, расчётливого хищника, для которого всё вокруг лишь инструмент или добыча.

Мы остановились у одного из вольеров, где за толстым стеклом лежала чёрная пантера — крупная, мускулистая, с рваным шрамом через всё плечо, но с на удивление спокойными, почти сонными глазами.

— Её привезли три года назад из передвижного цирка, — сказал Князь, облокотившись на ограждение. — Издевались так, что от нее шарахались собственные дрессировщики. Я купил ее, когда узнал, что цирк собирается его усыпить.

Он произнёс это буднично, без всякого пафоса, но что-то в том, как он смотрел на животное — без снисходительности, без превосходства, а с чем-то похожим на уважение, — заставило меня посмотреть на него самого совсем другими глазами.

— Вы иногда ее навещаете? — спросила я.

— Раз в пару недель, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смущение — первое, что я у него увидела за всё время.

Пантера, будто узнав его силуэт за стеклом, поднялась и, лениво потянувшись, подошла ближе, потёршись плечом о прозрачную перегородку с почти кошачьей, домашней нежностью.

— Кажется, она вас узнала, — заметила я, невольно улыбнувшись.

— Или почуяла, что я принёс мясо, — сказал Князь, кивнув на служителя, уже направлявшегося к вольеру с ведром, и в этой короткой шутке — такой простой, такой не вписывающейся в образ хозяина «Элизия» — было что-то обезоруживающее.

Глава 17

Утро выдалось непривычно тихим. Я спустилась к завтраку чуть позже обычного, дав себе несколько лишних минут перед зеркалом чтобы собраться с мыслями, которые за ночь так и не улеглись в сколько-нибудь связную картину.

Князь уже сидел за столом, когда я вошла, — в своей привычной позе, с чашкой кофе и телефоном в руке, — но что-то неуловимо отличалось от всех предыдущих завтраков. Он поднял на меня взгляд чуть быстрее обычного, будто ждал моего появления, а потом снова уткнулся в экран с почти демонстративной сосредоточенностью.

— Доброе утро, — сказала я, садясь на своё место.

— Доброе.

Повисла пауза — не тяжёлая, но странная, наполненная тем, о чём ни один из нас не решался заговорить первым. Я потянулась за кофейником, и в тот же момент он потянулся за ним же, и наши руки на долю секунды соприкоснулись над столом. Оба отдёрнули их одновременно — почти синхронно, почти комично, — и я, не удержавшись, коротко рассмеялась.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление собственной реакцией, а потом сам подвинул кофейник в мою сторону — уверенно, будто и не было секунду назад никакой заминки.

— Прошу, — сказал он, и голос его звучал ровно, почти буднично, но взгляд задержался на мне чуть дольше положенного.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается непривычное, тёплое смущение.

Он вернулся к телефону, я — к своей чашке, и несколько минут мы молчали, оба старательно избегая темы, которая всё равно незримо присутствовала между нами, занимая куда больше места, чем любой из привычных разговоров о планах на день.

— Как спалось? — спросил он наконец, и в этом обычном, ритуальном вопросе, который он задавал мне каждое утро, на этот раз прозвучало что-то новое — настоящий интерес, а не привычная проверка на очередную ложь.

— Плохо, — призналась я, впервые за всё время ответив честно на этот вопрос. — Слишком много думала.

Он отложил телефон — полностью, а не просто на секунду, — и посмотрел на меня с той же прямотой, что и накануне у вольера с лисицей.

— О чём же? — спросил он тихо, и в его голосе не было ни капли той неуверенности, что мелькнула мгновение назад, — только спокойное, немного властное любопытство человека, привыкшего получать ответы на свои вопросы.

Я открыла рот, чтобы ответить — то ли отшутиться, то ли, наоборот, сказать хоть часть правды, — но так и не успела, потому что где-то в глубине дома хлопнула входная дверь и по коридору застучали быстрые, лёгкие шаги, вовсе не похожие на осторожную поступь прислуги.

— Он что, правда решил прятать новую пассию, никому не показывая? — раздался звонкий, насмешливый девичий голос ещё до того, как дверь в столовую распахнулась настежь.

На пороге стояла девушка — совсем юная, лет семнадцати, с растрёпанными от ветра волосами и рюкзаком, небрежно закинутым на одно плечо, будто она